Всё проходит

«Всё проходит, и это пройдёт», - сказал неизвестный философ за многие годы до создания Панема. Сказать-то сказал, но вот легче от его слов никому не стало, правда, же…

«Всё пройдёт, забудется, и ни следа не останется», - бурчит заботливый по определённым часам отец, мистер Тринкет, своей маленькой дочери, что во время игры умудрилась разбить коленку. У мужчины мало времени, мужчине надо спешить, а возиться с ребёнком всегда сможет жена. «Всё пройдёт», - повторяет он уже у самого порога, даже не оборачиваясь, а приглаживая перед зеркалом свои волосы, прилизанные, кислотного цвета, которые никому, как думает малютка Эффи, и никогда не понравятся. Дверь хлопает, и девочка остаётся одна на один со своей болью, что кажется ей нестерпимой, ведь дети любят всё утрировать, и со своим страхом, что заползает в душу со словами отца, мудрого, наверное. Если всё исчезает и ни следа не остаётся, что же будет с её куклами и красивыми книжками с цветными картинками, что же будет с мамой, которая с каждым днём становится всё бледней и бледней? Что же? Пол холодный, даже ледяной, особенно для человека, что всю свою жизнь провёл в нормальном ухоженном доме и не знал, что такое нищета. Вокруг темно, что свою руку разглядеть невозможно, сколько ни старайся, а ещё от голых, возможно, серых стен веет сыростью и обречённостью - Эффи не знает, сколько душ в подобных камерах загубили, однако уверена: она не далеко не первая и, наверняка, не последняя. И отдалённые крики, что можно расслышать, если изо всех сил сосредоточиться, служат тому доказательством. «Надо надевать парик», - удручённо бормочет тётушка, крутясь вокруг своей племянницы с сантиметром и утвердительно кивая головой в такт своим движениям. «Волосы просто страшные! Блёклые, растрёпанные! Разве такие волосы должны быть у леди!» - обращаясь скорее к пустоте, продолжает гнусавить женщина, в которой Эффи Тринкет с трудом признаёт сестру своей покойной матери, которая до синяков сжимает тонкую руку или не обращает целый день на девушку внимание. «И туфли нужны, иначе не сопроводителем, а карликом будешь», - и в подтверждение своих слов тётушка достаёт из коробок новую обувь, дизайнерскую, по первой моде… Явно, что неудобную, отвратительную, как и яркий парик, напоминающий отцовский, как и платье, превращающее в куклу, наподобие тех, что когда-то служили любимой игрушкой маленькой девочки, что затерялись где-то далеко-далеко… вместе с человеком, которого Эффи называла мамой. «Не забывай улыбаться! Я не хочу, чтобы мои труды пропали даром из-за твоего недовольно лица, будто бы на казнь тебя отправляют!» «Это обременительно», - пытается оправдаться мисс Тринкет, но её не хотят даже слушать. «Пройдёт. Потерпишь.» Милосерднее убить, пристрелить, отравить, да что угодно… Но президент Сноу не милосерден. Потому прочные кожаные ремни накрепко приковывают конечности к кушетке, зубы яростно сжимают кусок плотно скрученной марли или ещё какой-то там ткани, а по телу пробегает заряд электрического тока. Мучительно больно, удушающее страшно, но не смертельно. Им не нужно хладное тело, лишь сломленный дух, гложущий ужас и желание спасти шкуру. Им нужна правда, которой у Эффи нет, и от того хочется разрыдаться, кричать, чтобы аж в горле запершило, или вцепиться слабыми пальцами в лицо одного белобрысого выродка и выцарапать ему сломанными ногтями глаза. Даже будь у этой женщины нужные факты и сведения, она молчала бы, ведь она - часть команды, ведь от них зависела бы жизнь одного несносного пьяницы. Верно же? «Простите… Простите, что вытянула вас», - шепчет Эффи, из года в год наблюдая, как её трибуты гибнут на арене, а их ментор заливает себя литрами спиртного. Мисс Тринкет не лишена сочувствия, не лишена осознания, что всё происходящее - самый настоящий ужас, что игры - далеко не развлечение, что дети, чёрт возьми, действительно там гибнут. И победителей нет, есть только выжившие, но уже другие - жестокие, обозлённые, отчаявшиеся. «Что ты можешь знать? Тебя там никогда не было!» - раздражённо шипит Хеймитч, буквально вжимая сопроводительницу в стену, пресекая все пути к отступлению. «Никого из вас там не было, вы лишь потешались, рассматривая нас с мониторов, смеялись, улюлюкали и аплодировали. Мы же проливали кровь!» Он пьян, он не думает о последствиях. И на утро ничего не вспомнит. Поэтому можно попытаться обнять его, пусть и немного кривовато, вызывая удивление, может, смущение, а потом несколько часов, устроившись на диване, выслушивать его исповеди, наслаждаясь не язвительными замечаниями, а доверием, даже вызванным бутылкой. «Всё когда-нибудь проходит, Хеймитч…» И девушке впервые хочется, чтобы эти слова оказались правдой… Они не скупятся на методы. Спицы и иглы впиваются в кожу, вода обжигает тело, сломанные рёбра мешают дышать, а добровольно на спину лечь нет возможности. Музыка, громкая, давящая, отдаётся в угасающем сознании и в минуты полной тишины. И единственное, что мисс Тринкет готова прировнять к свободе - это сон. Хотя бы мимолётный… Эффи не помнит, сколько прошло времени, не знает, сколько ещё пройдёт. И боится, что сил в скором времени просто не останется. «Мы ведь команда», − она пытается улыбаться, даря мальчишке и ментору золотые побрякушки, рассчитывая, что маленькая вещь может сделать их ближе друг к другу. В принципе, так и есть − они всё четверо в одной лодке, четверо обречённых. Она пытается не плакать. Но уже вечером Хеймитч Эбернети будет неумело успокаивать капитолийку, выслушивать сдавленные извинения о том, что она чуть не приговорила его к смерти. А ещё он будет гадать, почему Эффи Тринкет прячет себя настоящую за толстым слоём пудры и почему он не может отпустить её руки. Почему он вообще не может отпустить её? У повстанцев в руках победа. Еле дышащая. Выкованная из крови погибших. Долгожданная. А у участников восстания − сломанная жизнь. У всех. Без исключений. Всё проходит. Всё забывается… Чушь. Ничего не проходит, ничего не забывается… От раны остаётся рубец, что напоминает о прожитом событии, что служит вечным клеймом. Эффи Тринкет по-прежнему просыпается посреди ночи от кошмаров и долго не может поверить, что находится дома, а не в камере пыток где-то в подвалах Капитолия. Что руки, обнимающие её со спины, принадлежат мужчине, который просыпается от её крика, а не убийцам в белой форме. Что тихий голос Хеймитча Эбернети, шепчущий «Всё закончилось, дорогая…», не плод её воображения.