Идеальная пара

1. «На планете Земля более семи миллиардов человек. Существует теория, что среди этой огромной толпы есть пятнадцать, которые вас по-настоящему любят. Да-да, это математически доказано! Вот так идёте вы по улице, смотрите по сторонам и ничего не ждёте; вам горько, или смешно, или безразлично. А рядом с вами, может, даже в ногу, шагает человек, способный полюбить вас всей душой и навсегда». Всей душой. Как же. Джон точным движением отправляет глянцевый журнал в мусорную корзину и возвращается к прерванному занятию. Джон Уотсон, в прошлом капитан двадцать седьмого взвода армии США и по совместительству сапёр 1-ой категории, слабо разбирается в математике, а то он с радостью в пух и прах разнес бы эти «доказательства». Зато Джон прекрасно разбирается в оружии и может собрать 15 видов взрывных устройств за полчаса: от примитивных пластиковых «хлопушек» до радиоуправляемых блоков. Летом 2009 года на территории военного лагеря в семидесяти милях от Багдада самая крупная «разработка» Джона унесла жизни девятнадцати человек. Кроме тупого ублюдка, рядового Аль-Мансура, на спор активировавшего приготовленную для повстанцев взрывчатку, среди этих девятнадцати человек был весь взвод Уотсона. Двенадцать отличных смелых ребят. За «халатность при эксплуатации легковоспламеняющихся и взрывчатых веществ» трибунал разжаловал Джона без возможности восстановления, и военная служба — всё, что в действительности осталось в жизни бывшего брата и сына, — закончилась навсегда. Ещё двоих важных людей Джон лишился в мирной жизни: сестра и мать погибли в сентябре 2001 года, когда пассажирский самолёт «Боинг-777» врезался в одно очень высокое здание. Тогда погибло много людей. Итого: четырнадцать. Значит, согласно журнальной теории, остался ещё один человек, «способный полюбить вас всей душой и навсегда.» Джон кривится: вот же запала эта чушь в голову! Он закрепляет последний элемент питания и закрывает крышку Айпода. Внутри этой самой любимой американцами игрушки самодельная бомба с радиусом поражения сорок пять ярдов. В 2010 году население Нью-Йорка составляло почти девятнадцать миллионов человек (это вместе с пригородами). В самом же городе около восьми с половиной миллионов. Интересно, какова вероятность, что, выйдя из своей крохотной квартирки на Седьмой авеню, Джон встретит того самого человека, «способного…», и далее по тексту? Если бы Джон хорошо учился в школе, он смог бы подсчитать. По крайней мере, вспомнил бы, что одних только данных о населении для решения этой задачи недостаточно. Тем не менее, Джон подозревает, что цифра должна быть ужасно большой, а вероятность встречи «единственного» — ничтожна. С другой стороны, Джон также понимает, что необходимым человеком могла быть та светловолосая девушка в доме напротив (её зовут Мэри, она любит вечеринки и вечно путается со шкафообразными типами, но, несмотря на это, всё же очень мила). Могла бы, но это не она, потому что Мэри съехала, и уже два дня квартира пустует. Тот, единственный, не смог бы исчезнуть из его жизни так быстро, решает Джон и сам себе удивляется: когда это в его голову успела засесть та теория? Натянув до середины головы мягкую синюю шапочку, скрывающую его русые, вперемешку с седыми волосы, он прячет журнал за пазуху и выходит из квартиры. Он ловит жёлтое такси и едет через весь город к заливу. Там, в одном из сотен арендуемых грузовых контейнеров, спрятались двадцать пять семнадцатилетних исламских экстремистов. Укутавшись в тонкие шерстяные одеяла, они спят, набираясь сил и духа, чтобы утром, во время городского марафона, взорвать себя на Таймс-сквер. У въезда на территорию причала Джон расплачивается с таксистом и идёт вдоль серо-зелёных, красных и синих контейнеров, ориентируясь по отслеживающему сигналу (сам жучок Джон виртуозно закрепил на рюкзаке одного из этих юных камикадзе в толпе на улице). Джон просовывает Айпод в щель под металлическую дверь контейнера и, отойдя на сотню ярдов, активирует взрывчатку. Домой, на Седьмую авеню, Джон идёт пешком, и, пока он шагает, в голове его нет ни одной мысли. 2. У Джона Уотсона нет друзей, нет знакомых и родных. Словом, никого. Наверное, это грустно, но обычно Джон так не считает: в этом городе и так слишком много людей. Бродя по улицам и выслеживая очередного участника террористической группировки, Джон представляет, что вот этот смеющийся блондин в красной куртке - его брат. А та пожилая леди в кашемировом пальто, идущая с очаровательной рыжей девушкой, - его тёща. Ну, а девушка - будущая жена... Да мало ли, что можно представить! Раньше ему хватало воображения, но вчерашняя статья прямо-таки выбила почву из-под ног. Он перестал мечтать и теперь только высматривает мусульман. Честно говоря, Джон никогда не был националистом; он вырос в Америке, в этой святая святых демократии, в атмосфере толерантности. Но если бы у него спросили, почему он взрывает именно этих людей, Джон ответил бы: потому что война продолжается. Он не любит мусульман, и его нелюбовь имеет причины. На пересечении Седьмой и Тринадцатой авеню Джон покупает пончики и пытается накормить бездомную собаку, но та охотнее предпочла бы сосиску. В глазах Джона тоска, и почему-то именно сегодня он ощущает острую потребность в ком-то. Без этого кого-то город кажется чересчур угрюмым, а серое небо, отливающее свинцом, особенно давит. Если бы знать, что ждёт за тем или иным поворотом!.. Если бы знать, кто повстречается на пути!.. В сердце Джона внезапно оказывается слишком много любви. Сейчас он был бы рад какому угодно шагающему в ногу с ним человеку, но рядом никого нет. Только японские туристы навстречу. Тоска Джона становится нестерпимой спустя неделю проливного дождя. Небо обрушивает тонны воды на забетонированный город, люди скупают резиновые лодки в гипермаркетах. Джон, нацепив большие наушники, сидит в продавленном кресле перед открытым окном и с каким-то отупением глядит на дождь. Музыка звучит громко и неутешительно. За спиной его включенный телевизор — в отражении виден вечерний выпуск новостей. С трёх часов все каналы показывают одно и то же: очередной взрыв на Площади Купера. Диктор - тощая девица с равнодушным взглядом — читает закадровый текст. «Бесчеловечный акт был совершён сегодня в центре Нью-Йорка. Неизвестный заминировал восточное кафе. В результате взрыва погибло тридцать восемь человек. Все они - мусульмане, граждане Ирака, нелегально проживающие на территории США», - шевелит губами Джон, проговаривая версию новостей. Если бы он включил звук, то услышал бы, что в действительности ведущая едва ли не верещит эти слова. Но Джон слушает «Безумие Лючии» и грустно ухмыляется, увидев кадр, где выносят обезображенные тела из кафе, не удосужившись накрыть людей одеялами (как это делал Джон в Ираке)... Ну, или чем там полагается накрывать трупы? Джон недоволен собой сегодня: ещё днём он услышал, что из сорока человек, находящихся в этом мусульманском «притоне», двое выжили. Машины скорой помощи прибыли очень быстро. Джон зол на себя, так как считает, что люди не должны страдать, и почти готов предаться унынию, когда в квартире напротив зажигается свет. Перед глазами бывшего капитана, поспешно схватившего бинокль, предстаёт новый квартирант миссис Тёрнер. Джон ещё не знает, как зовут этого высокого кудрявого брюнета, но скоро выяснит, потому что, глядя на него, больше не чувствует хандры. Мужчина проходит в первую комнату, весьма придирчиво осматривая помещение; вслед за ним семенит хозяйка квартиры, миссис Тёрнер. Она взмахивает полными руками, словно большая птица, но будущий постоялец, почти не обращая на неё внимания, начинает принюхиваться. Это выглядит забавно и необычно, и Джон в некотором волнении крутит ручки бинокля, настраивая окуляры, чтобы рассмотреть лицо мужчины полностью, но получается только фрагментами: широкие ноздри, благородной формы нос, бледно-розовые полные губы, лёгкий румянец на скулах, оставшийся после пронизывающего осеннего ветра. Повернувшись к миссис Тёрнер, он улыбается, показывая белые зубы, и что-то говорит. Но Джон, легко понимающий беззвучные диалоги, не может различить ни слова. Судя по губам, мужчина тарахтит без умолку. Сдвинув бинокль на дюйм, Джон видит глаза брюнета: прозрачно-голубые, словно стекляшки, с чёрной точкой у правого зрачка, — и в этот момент мужчина обращает взгляд к окну и смотрит прямо на Уотсона. Из груди вырывается судорожный вдох, и в эту ночь Джон не ложится спать, пока свет в окнах напротив не гаснет. 3. Его зовут Шерлок Холмс, он англичанин, кажется, не работает, но постоянно занят. Эту скудную информацию Джон добывает благодаря своим «наблюдениям». Он следит за Шерлоком уже неделю, и каждый новый день всё больше утверждается в собственной теории. Первые три дня Шерлок не выходит из дома (за исключением пары походов в магазинчик на углу, покупает молоко) и, пролистывая «Жёлтые страницы», звонит по телефону. Он ерошит блестящие, кажущиеся шёлковыми локоны, периодически заправляя их за ухо; нежная ушная раковина покраснела — Шерлок часами не выпускает телефонную трубку из рук. Утром он дважды принимает душ - перед завтраком и после. В течение дня разбирает свои бесконечные чемоданы и, примеряя один за другим костюмы, подолгу рассматривает себя в зеркале, а затем вешает их в шкаф. Джон, хрустя чипсами, одобрительно хмыкает на каждый наряд, всё время цепенея и быстро отворачиваясь, когда Шерлок снимает одежду. На седьмой вечер за ним приезжает машина, чёрный блестящий BMW. Джон видит шофёра-албанца, но пассажира на заднем сидении не разглядеть. Выключив свет, Шерлок через несколько минут выходит из дома. Улыбка его столь обворожительна, что у Джона внезапно начинает сосать где-то под ложечкой. Шерлок садится в машину, и Джон провожает её, быстро отъезжающую, тревожным взглядом. Шерлок возвращается под утро на такси. Он кажется немного усталым, но и только; Джон облегчённо выдыхает, поднеся бинокль к глазам. Оказавшись в квартире, Шерлок поспешно, с каким-то брезгливым выражением раздевается на ходу, по дороге в ванную. После душа он ложится и спит до обеда. Когда просыпается, снова душ, завтрак, душ и телефон. Каждый вечер Шерлок уезжает в сторону Манхэтенна. Машины, приезжающие за ним, всегда разные. Джон записывает номера в потрёпанный синий блокнот и дожидается возвращения Холмса со щемящей тоской. Джон пытается представить, кому звонит Шерлок и куда уезжает по вечерам. Он придумывает Холмсу разные занятия и несуществующие профессии. Например, консультирующий детектив. Любимая фантазия Джона, он с гордостью бормочет себе под нос, что сам изобрёл эту профессию для Шерлока. Да, консультирующий детектив. Он помогает полиции, раскрывая самые сложные и хитрые преступления. Одного его пронзительного взгляда достаточно, чтобы понять, кто и как совершил убийство или ограбление. Инспектор Грегсон, типичный янки с сердитым лицом, обращается к Шерлоку, когда расследование заходит в тупик. Разные машины — для конспирации, объясняет себе Джон. И потом, всё же полиции немного неловко обращаться к Шерлоку, каким бы гениальным он ни был. Джон ждет Шерлока и улыбается своим мыслям, собирая очередную бомбу. Холмс может быть актёром, предполагает Уотсон. Ну да, а иначе как объяснить невероятное количество костюмов? Днём тот звонит в различные кинокомпании, а вечером ходит на кинопробы. Правда ведь, в Нью-Йорке почти постоянно снимают какой-нибудь фильм. Абы какая компания Шерлоку не подойдёт — зачем растрачивать талант? Плюс вечная толпа конкурентов. Словом, кастинги занимают много времени. Неудивительно, что Шерлок всегда приходит усталым. И, возможно, именно борьба с большим количеством конкурентов делает лицо Шерлока всё более несчастным? На самый очевидный вывод о «профессии» Шерлока Джону наплевать. Он вставляет детонатор в распоротый живот большого плюшевого медведя - послезавтра планируется взрыв на Уоррен стрит, рядом с мечетью Масжида. Наблюдая за Шерлоком, Джон «залёг на дно» почти на месяц. Инспектор Грегсон, вероятно, испытывает облегчение, радуясь неожиданной передышке «нью-йоркского террориста». Но, кажется, Джон опять напомнит о себе; он криво ухмыляется и зашивает медведю живот кривой хирургической иглой. Чаще всего про Нью-Йорк говорят три вещи: самый дорогой город в мире, на дорогах вечные пробки и, подобно Москве, он никогда не спит. Джон категорически не согласен только с последним утверждением. Ночью, где-то после двух часов, город резко замирает, и даже сирены полицейских машин не мешают американцам и остальному сброду спать. Поэтому, услышав гулкие шаги по тротуару Седьмой авеню, Джон выглядывает в окно, и сердце его обрывается. Пошатываясь и тяжело ступая, по улице идёт Шерлок. Он дважды врезается в стоящие у дороги мусорные баки. Сначала Джон думает, что Шерлок пьян, но когда тот проходит под фонарём, отчётливо видит кровь на лице Холмса. Осторожно прислонив игрушку к стене под окном, Джон пулей вылетает из квартиры, как есть: босой, в домашних штанах и чёрной майке. Сбежав вниз, он бесшумно открывает дверь. Шерлок стоит у дома напротив и, опираясь на дверь, тяжело дышит, кажется, даже стонет. Пальто его испачкано белым на спине. Джон делает шаг вперёд, но Шерлок уже заходит в дом. Морозный воздух за несколько секунд приводит Джона в чувство. Перепрыгивая через ступеньки, он возвращается в свою квартиру и бежит к окну. Через несколько долгих минут Шерлок входит к себе. Не включая свет, он стоит, прислонившись к входной двери. Джон с отчаянием крутит окуляры бинокля, но всё, что удаётся разглядеть в слабо освещаемом уличными фонарями коридоре - белеющая рубашка с тремя оторванными пуговицами на груди. И, кажется, сам Шерлок дрожит. Наконец Шерлок проходит вглубь квартиры и привычно стаскивает с себя одежду, включив маленькую лампу на письменном столе. Он раздевается полностью и, стоя перед зеркалом, долго глядит на своё отражение. Лицо его, словно маска, ничего не выражает. Джон стискивает бинокль в руках, и злые обжигающие слёзы градом катятся по его лицу. Впервые за всё это время он внимательно рассматривает тело Шерлока, от разбитой головы до ног, отмечая каждый кровоподтёк и порез, отпечатки рук на бледной коже, бурые пятна крови на внутренней стороне бёдер. Сердце Джона стучит где-то в горле, и ему трудно дышать. Шерлок с пустым взглядом идёт в ванную и выходит спустя два часа. Он собирает разбросанные по полу вещи в чёрный мусорный пакет и ложится на диван. Завернувшись в тонкое оранжевое одеяло, он быстро засыпает. В наступившей тишине Джон ставит бинокль на подоконник и открывает свой синий блокнот. Последний, скрупулёзно записанный им номер машины, кажется, светится дьявольским огнём. Или это адское пламя полыхает в глаза Джона? Он берёт плюшевого медведя, начинённого взрывчаткой, упаковку жёлтых стикеров и чёрный маркер, надевает один из своих полосатых свитеров и, обувшись, выходит в ночь. Джон Уотсон может выследить кого угодно, и для этого ему не нужны недели или месяцы. Чётко определив «цель», он, доверяясь интуиции, просто идёт по воображаемому следу и никогда не ошибается. На войне эта его особенность долгое время была предметом зависти и бесценной помощницей во время исполнения туманных приказов. Сейчас Уотсон приходит на Вудсайд-авеню, взгляд его направлен в сторону двухэтажного дома из коричневого кирпича, рядом с которым припаркован серебристый Мерседес. Подойдя ближе, Джон сверяет номер машины с записью в блокноте, и кто бы ни был её владельцем, это именно тот человек, который причинил Шерлоку боль. Удостоверившись, что поблизости нет камер наблюдения, Джон оставляет плюшевого медведя на пороге дома, наклеив на живот игрушки стикер с надписью: «Потряси меня, и я скажу: «Привет». Затем Джон скрывается в переулке между домами в конце улицы и терпеливо ждёт рассвета. Он достаёт из кармана куртки то, что осталось от журнала. Первая его половина отсутствует, а все свободные от текста места второй исписаны одним единственным словом: Шерлокшерлокшерлок. Он вновь читает статью, которую уже может рассказать наизусть. Движение машин заставляет его оторваться от «чтения» и сосредоточить внимание на коричневом доме. Когда же на Вудсайд-авеню появляются первые пешеходы, терпение Джона почти на исходе. Наконец в начале восьмого заветная дверь открывается, и на порог выходит высокий, крупного телосложения мужчина. На нём светло-серый костюм, поверх - расстёгнутое бежевое пальто, в левой руке он держит детский, выкрашенный голубой краской самокат. Лицо его, ничем не примечательное, выражает удивление, когда он замечает игрушку. Он оглядывается по сторонам, ища возможного «курьера» и, не увидев поблизости прохожих, зовёт кого-то из дома. А затем, не дождавшись, берёт медведя в руки и, следуя инструкции на стикере, изо всех сил встряхивает. Взрыв, оглушительно прозвучавший на всю улицу, наконец разрывает мёртвую тишину в голове Джона. Не оборачиваясь, сворачивая и петляя проходными улочками, он идёт к Шерлоку. 4. Статья, поразившая Джона Уотсона некоторое время назад, называется: «Идеальная пара: миф или реальность?» Её вторая часть звучит примерно так: «Не кажется ли вам, что наша с вами современность порой так нуждается в капельке романтики? Погружаясь в рутину с головой, мы изо дня в день совершаем привычные поступки, а потом сетуем, что в нашем окружении совсем не осталось человека, способного на подвиг. Оглянитесь: вокруг полно достойных людей. Что? Прямо сейчас никого такого нет рядом? Значит, появятся в будущем или были в прошлом! Окунитесь в воспоминания...» Когда Джон вернулся из Ирака, воспоминания о проведённых там годах причиняли ему почти физическую боль, и её невозможно было унять ни таблетками, ни алкоголем. Даже колдовство афроамериканцев из Бронкса не помогло. Война и десятки мёртвых лиц знакомых и безымянных людей, удушливая жара и жажда жизни — всё это мгновенно вставало перед глазами, едва Джон видел человека с восточной внешностью. Тогда он понял, что закончить войну, сбежав с поля боя, нельзя. Единственным выходом было продолжать войну самому. В течение шести месяцев Джон записывал самые яркие кошмары, виденные и пережитые им на протяжении семи лет службы. Описание каждого из этих ужасов занимало пять-семь страниц рукописного текста. Утром Джон писал, а вечером собирал разбросанные по комнате листы и сжигал в большой прямоугольной пепельнице. Ночью он вытряхивал пепел из окна, и вместе с ним ветер уносил кошмары Джона. И так день за днём. Лишь одно воспоминание не удалось сжечь. Более того, даже записать его не представлялось возможным. Однажды его взводу был отдан приказ «зачистить» небольшую деревню. Связной Поттерман получил координаты и депешу о количестве вооружённых иракцев на её территории. Когда Джон и шестеро его ребят прибыли на место, они увидели пять домов, окружённых низким глиняным забором. Вокруг не было ни души, и, на первый взгляд, постройки казались абсолютно необитаемыми. Но солдаты знали, что это не так. Шёпотом рассчитавшись, они разделили «объекты» между собой и, пригибаясь к земле, по одному врывались в дома. Джону досталась самая дальняя лачуга без двери. Бесшумно осмотрев первую часть дома, Джон, удерживая прицел, влетел во второе помещение и замер на месте: в центре пустой комнаты стоял ребёнок. На вид ему было около шести лет, а, может, и меньше. Одетый в лохмотья, смуглый и чумазый, он смотрел на Джона огромными от ужаса глазами. Одну руку он держал за спиной — скорее всего, пытался спрятать самодельный пистолет. Джон повидал сотни таких «беззащитных» детей — с обрезами за пазухой и набитыми ручными гранатами карманами. — Не стреляй, — прошептал Джон единственное слово на фарси, которое знал, и медленно повернулся к выходу. Однако инстинкт самосохранения опередил разум, и резкое движение ребёнка в сторону стало для него последним. Позже, много часов спустя после той зачистки, взорвав дюжину настоящих террористов из клана Аль-Мехди, Джон прятался у подножия горы неподалёку от лагеря, кулаками размазывал по щекам горячие слёзы и глубоко дышал, стараясь унять рыдания, рвущиеся из груди при воспоминании об убитом мальчике, ничком лежавшем на песчаном полу иракского дома. В кулачке ребёнка была деревянная птичка. 5. «Первые упоминания о рыцарях датируются 791 годом, когда Карл Великий торжественно опоясал мечом своего тринадцатилетнего сына Людовика. Долгое время в рыцари мог быть посвящён каждый юноша в возрасте от двенадцати до девятнадцати лет. Однако по прошествии пяти веков возраст посвящения увеличился до двадцати одного года. Образ этого персонажа представлял собой вооружённого до зубов молодого человека в крестьянском одеянии. Позже его модернизировали, добавив доспехи и коня. Ещё какое-то время спустя прерогатива посвящения в рыцари осталась только за царственными особами и лицами, носящими религиозный сан. В итоге, пошляки-французы «опоэтизировали» данный образ, поставив в один ряд слова «рыцарь» и «культ дамы». Ради дамы сердца рыцари в доспехах устраивали между собой турниры. Победивший складывал у ног любимой женщины всё, что мог ей отдать: преданность, сердце и голову деревянной мишени, которую сбил». Джон несёт Шерлоку пиццу. Он пытается придумать, как ему начать разговор, но в голове, как всегда после взрыва, пусто. Зато Джон слышит звуки города: шум автомобилей, песню Нины Симон из кафе в стиле тридцатых на Мэдисон-роуд, перебранку чёрного парня с полицейским на углу Седьмой авеню, цокот каблучков молодой секретарши с каштановыми волосами и бумажным стаканчиком кофе в руке. Город живёт, там и тут вспыхивая окриками и улыбками. Американцы — самые улыбчивые люди на свете. И хоть Джон знает, что улыбки их часто не такие уж искренние, он чувствует редкие лучи октябрьского солнца на своём затылке. Преодолев три этажа, Джон сначала обрезает телефонный кабель, тянущийся из квартиры Шерлока, а затем долго стоит перед его зелёной дверью и не может решиться постучать. В конце концов, когда он уже заносит кулак, дверь без предупреждения распахивается. На пороге стоит Шерлок: он в полосатой пижаме, поверх неё синий, с крупными белыми цветами халат, в его изящной руке телефонная трубка. Взгляд Джона поднимается вверх: от узких голых ступней к худым бёдрам, на которых едва держатся хлопковые штаны; затем ключицы и длинная шея, квадратный подбородок и губы, и замечательный нос, и удивительного цвета глаза, и встрёпанные кудри — словом, всё это великолепие, что зовётся Шерлоком Холмсом, предстает перед глазами Джона. Он шумно сглатывает, соотнося реальные пропорции Холмса со своей «внутренней» картинкой. Столь нетипичная заинтересованность во взгляде Джона заставляет Шерлока плотнее запахнуть халат. — Добрый день, — говорит Шерлок, и Джон понимает, что ни разу не пытался представить себе его голос. В любом случае, глубину и мягкость этого баритона представлять - занятие бессмысленное. Его нужно слышать. — Привет, — хрипло отвечает Джон, чувствуя слабую боль в горле: не считая периодического бормотания под нос, Уотсон не разговаривал почти девять месяцев. В голову приходит мысль, что неплохо было бы потренироваться, но теперь уже поздно. — Что Вам угодно? — немного холодно, но вежливо интересуется Шерлок, прерывая затянувшееся молчание и оглядывая Уотсона с головы до ног. Ожидая ответа, он вдруг поднимает глаза вверх и с удивлением замечает болтающийся из щитка провод. Джон, проследив направление его взгляда, чуть виновато улыбается. Он уже готов признаться, что обрезал провод и хочет сказать — что сделал это, потому что не хочет, чтобы Шерлок работал, искал себе кого-то и уезжал ночью непонятно куда. Джон больше не хочет, чтобы Шерлоку причиняли боль, он уверен, что не сможет снова смотреть на раненного и униженного Шерлока. Джон просто не выдержит. Потому что за всё это время Шерлок стал очень дорог Уотсону. А ещё у него есть теория, и Джон хочет её озвучить, но вместо этого говорит: — Я принёс пиццу. Ощупав толстый угол картонной коробки, он протягивает её Шерлоку. Тот, слегка оторопев, машинально принимает коробку из рук. — Меня зовут Джон Уотсон, — осмелев, продолжает Джон. — Я Ваш... сосед. Шерлок, моргнув ещё раз, наконец понимает, зачем пришёл Джон. Зажав коробку с пиццей под мышкой, он протягивает худую ладонь: — Шерлок Холмс. Очень приятно, — он приветливо улыбается, показывая едва заметные ямочки на щеках. Джон уверенно жмёт его тёплую руку. — И мне очень приятно, мистер Холмс. — Просто Шерлок, пожалуйста. Холмс вспоминает, что, исходя из американской традиции, он должен позвать соседа к себе и угостить содовой, но такого напитка у него точно нет. А ещё болит голова и невооружённым глазом видно, что он плохо себя чувствует. Джон мягко сжимает ладонь Шерлока напоследок, запоминая ощущение нежной кожи под пальцами, и, сказав, что зайдёт в другой раз, спускается по лестнице. Услышав звук захлопнувшейся двери, Джон переводит дух. Он прижимает ладонь к груди, ощущая, как быстро бьётся сердце. Затем подносит руку к губам и глубоко вдыхает едва различимый запах крема. Всю неделю Шерлок не притрагивается к телефону. Он трижды выходит в аптеку, пять раз в продуктовый магазин и один раз гуляет в парке через три квартала. Джон незаметно сопровождает его во время прогулки. Наблюдая за Шерлоком, он чувствует удивительное спокойствие. Иногда по вечерам Шерлок смотрит телевизор, но больше читает. Увидев однажды среди аккуратной стопки книгу по криминалистике, Джон счастливо смеётся. Днём он живёт «с Шерлоком», а ночью собирает самую большую в своей жизни бомбу. На металлическом листе шириной три на три фута он устанавливает восьмидюймовые полупроводники, соединяя их между собой медной проволокой. В середине листа помещает аккуратный тринитротолуоловый прямоугольник, по виду и размеру напоминающий обычный кусок мыла. Затем разделяет оставшиеся двадцать фунтов тротила на равные части, вставив в каждый из них полупроводники. Бомба с радиусом поражения около двухсот ярдов готова. Джон оборачивает лист в непромокаемую бумагу, остальную взрывчатку складывает в большую спортивную сумку. Совершив необходимые приготовления, он медленно ест консервированные бобы в тёмной кухне и, когда у Шерлока гаснет свет, выходит из квартиры. Полная взрывчатки сумка оттягивает плечо, а лист с полупроводниками неудобно нести, но идти недалеко: Джон держит путь к восточному факультету Нью-Йоркского университета. Идея уничтожить сразу несколько тысяч мусульман казалась удачной два месяца назад, но сейчас это не так. Джон не до конца понимает, что с ним произошло, но с тех пор, как он услышал Шерлока, в голове его практически нет тишины. Когда же мир вокруг вновь начинает затихать, Уотсон вспоминает голос Холмса, и звуки возвращаются. После того взрыва в лагере, когда погибли все его сослуживцы, Джон как будто оглох. Армейский врач сначала решил, что Уотсона контузило, но, проверив слух, понял, что дело было в голове сапёра. Джон довольно быстро научился понимать, что говорят люди, читая по губам. А после своего первого взрыва в Нью-Йорке понял, как ему жить дальше. Вот только теперь, всё ближе подходя к зданию факультета, Джон слышит шум ветра и движение машин на соседних улицах. Война с пустотой и мертвящей тишиной внутри себя не может закончиться в одночасье, но сейчас Уотсон сомневается, что она ему так уж необходима. Он незаметно проникает в квадратное здание со стороны Вашингтон-парка. Спустя три часа раздумий в подвальном помещении, где должен быть установлен детонатор, тишина, словно ватное одеяло, укутывает Джона толстым слоем. Не в силах её выносить, Уотсон укрепляет лист с полупроводниками в огромном вентиляционном отсеке. Бруски тротила он прячет по периметру здания: библиотека, крыло преподавателей, столовая, конференц-зал. Джон устанавливает таймер на 09:30 утра и так же незаметно выходит из здания, ловко обходя все посты охраны. До момента «икс» три с половиной часа, и Джону нужно занять наблюдательный пост; он идёт в парк напротив, садится на скамейку и ждёт, думая о Шерлоке. Надо признать, Джон думает о Шерлоке постоянно. Несмотря на то, что он не испытывает к Холмсу физического влечения (так, по крайней мере, считает сам Джон), размышления наполнены каким-то пьянящим ощущением предвкушения. С каждым днём хочется быть ближе к Шерлоку и слышать, как он говорит, видеть его улыбку и чувствовать тепло его рук. Джон хмурится, анализируя свои мысли: чёрт возьми, да это же и называют физическим влечением! Он краснеет, затем снова хмурится, а потом улыбается немного смущённо, понимая, что начинает фантазировать. Громкий хлопок вырывает его из размышлений о волооком дурмане по имени Шерлок Холмс. Слева, на расстоянии нескольких футов от скамейки Джона, стоит девушка в голубой куртке и красных джинсах; на её голове жёлтая шапка с двумя помпонами, похожими на уши. Справа, на груди, прицеплен пластиковый бейдж: напротив нарисованного ручкой креста стоит имя «Сара». Разноцветная, как радуга, она расстроенно качает головой, глядя, как под ногами растекается молоко из пластикового пакета. Равнодушный ко всем, кроме животных и Шерлока, Джон смотрит с сочувствием: — Мне очень жаль, — хрипло говорит он. — Ох, это Вы меня извините, — отвечает Сара. — Должно быть, я испугала Вас. Джон удивлённо поднимает брови, и девушка поясняет: — У Вас было такое мечтательное лицо, а я потревожила. — Всё в порядке, — Джон смотрит на часы: без десяти девять. — Повезло же ей, — неожиданно улыбается Сара. Она собирает остатки пакета с гравия и, подойдя к Джону, выбрасывает полиэтиленовые лоскуты в урну. — Кому? — спрашивает Джон. Улыбка девушки становится ещё шире, она присаживается рядом, на самый край скамейки: — Вашей жене, — взглянув на небольшие аккуратные пальцы Уотсона, поправляется: — То есть, повезло Вашей девушке. Ведь Вы о ней сейчас думали? Конечно о ней, можете даже не отвечать. Знаете, мама часто спорит со мной, требует, чтобы я была серьёзней и перестала влюбляться во всех подряд. Но я считаю, что человек рождён для любви. Причём неважно даже, для какой именно, хоть для любви к бургерам! Поверьте, такая любовь существует. А ещё я уверена, что Ваша девушка любит Вас так же, как и Вы её, и это так классно! Знаете, я помню свою первую любовь, это было... Словоохотливая Сара продолжает говорить, но Джон больше не слушает. Он извиняется и встаёт со скамейки, а потом бежит со всех ног к университету, где через тридцать пять минут взорвётся бомба. Теоретически Джон понимает, что у него ещё есть время для деактивации бомбы, но ему кажется, будто прошли годы с тех пор, как он это делал. Через полтора часа, с чувством, словно утопил любимую собаку, Джон возвращается домой. Он садится в кресло и горько вздыхает: похоже, по его вине в Нью-Йорке больше не произойдёт ни одного взрыва. 6. «Человеческое любопытство не знает границ. Во все времена люди дают ему разные имена, подбирают замысловатые определения, пытаясь оправдать его суть. Но, будь то «научный интерес» или скука, суть любопытства остаётся той же: желание узнать нечто скрытое. Вуайеризм является одной из форм проявления любопытства и, несмотря на его явно патологический характер, всё же остаётся довольно безобидным занятием. Большинство вуайеристов получают удовольствие лишь от подсматривания за теми или иными людьми. Немаловажным фактом является отсутствие их интереса к личности наблюдаемого, они просто смотрят, и случаи вмешательства в жизнь подсматриваемого крайне редки». Когда Джон видит Шерлока с трубкой в руке, его охватывает беспокойство. С некоторым облегчением он отмечает, что Холмс пока только проверяет, есть ли связь. Вечером Джон приходит к его квартире и снова обрезает телефонный кабель, который починил работник днём. На этот раз он приклеивает оба конца провода к стене двусторонним скотчем, и тот выглядит целым. Джон понимает, что не сможет лишить Шерлока связи надолго, но пока в голове нет чёткого плана действий. Утром, после завтрака и второго душа, Шерлок подносит телефонную трубку к уху, и на его лице отображается непередаваемая гамма эмоций. Джон искренне любуется этой «палитрой», ласково бормоча имя Холмса. Шерлок звонит в ремонтную службу с мобильного, и оказывается, что испорченные кем-то или чем-то кабели — актуальная проблема в Нью-Йорке, поэтому техники приходят лишь на следующее утро, перед первым душем и завтраком. Уотсон провожает их спины испепеляющим взором и, пока Шерлок совершает водные процедуры, быстро поднимается к его квартире. На лестнице его ожидает неприятный сюрприз: обычного кабеля, диаметром не более полутора дюймов, затянутого в чёрную резину, нет. Вместо него из щитка в квартиру протянут медный провод, толщиной с трубочку для молочного коктейля. Обрезать такой получается не сразу, а когда всё же удается, Джон с довольной улыбкой утирает лоб и едва не теряет сознание от неожиданности, услышав за спиной громкий голос: — Какого чёрта Вы делаете? Джон медленно оборачивается и видит Шерлока в фиолетовом халате и домашних тапочках. С мокрых локонов стекает вода. Он сердито раздувает ноздри, а прекрасные глаза сверкают от возмущения. Джон расправляет плечи, вдохнув побольше воздуха, открывает рот — и понимает, что сказать ему нечего. То есть, нет, конечно же, Джону всегда есть, что сказать, более того, у него собственное мнение по любому вопросу на свете, но сейчас он не может вымолвить ни слова. В очередной раз он оказывается не готов разговаривать с Шерлоком. Секунды идут одна за другой, и ничего не происходит. — Если Вы не ответите, я вызову полицию, — угрожает Шерлок, но тут же спохватывается: — Впрочем, я вызову её в любом случае! Он разворачивается и быстро идёт в квартиру, не потрудившись захлопнуть за собой дверь. Джон заходит вслед за ним и закрывается изнутри. — Не нужно полиции, Шерлок, — наконец говорит Джон, пока Холмс мечется по комнате в поисках мобильного: на диване, на столе, под столом, даже в шкафу. Джон ходит за Шерлоком по пятам. — Это не то, о чем ты подумал. — А что я должен думать? — спрашивает Холмс, вороша скомканное одеяло, нащупав в одной из складок телефон. — Эти провода... Я перерезал их. Для твоего блага, — Джону так тяжело говорить, что он даже не обращает внимания на то, как обрывисто звучит его речь. — Так будет лучше... Поверь, я... — Вы в своём уме? Что Вы вообще о себе возомнили? Значит, Вы всё время портили кабель? С каждым вопросом Шерлок всё сильнее злится, неожиданно понимая, что очень хочет получить от этого странного Джона достойные аргументы. — Я не... Да, это делал я, всё время, — Джон собирается с мыслями и продолжает: — Тебе это не нужно, Шерлок. Эти звонки. И машины. Шерлок поражённо замирает: — О чём Вы говорите? Вы обрезали телефонный провод, лишив меня возможности работать, и Вы ещё имеете наглость... — Я знаю, какая у тебя работа, — обрывает Джон. Он смотрит упрямым, тяжёлым взглядом, непроизвольно сжимая кулаки. — Она тебе не нужна. Горечь в его голосе шокирует Шерлока. — Что за бред Вы несёте? — еле сдерживаясь от иррациональной обиды, шипит Шерлок. — Я знаю, куда ты ездишь по ночам и чем занимаешься, — выдыхает Джон. Он старается игнорировать привычный прилив чёрной, разрушительной ревности при воспоминании о работе Шерлока. — Я наблюдаю за тобой какое-то время. И... видел. Глаза Шерлока распахиваются, нижняя губа слегка дрожит, он сглатывает ком в горле. — Убирайтесь отсюда, — Шерлок придаёт голосу как можно больше спокойствия и безразличия, но чуть подрагивающие пальцы выдают его волнение. — Нет, Шерлок, ты не понял, — Джон почти с отчаянием натягивает свою шапочку на уши. Он хочет ударить себя за то, что не так выразился, не с той интонацией, и слова его показались оскорблением. — Я правильно понял Вас, — отвечает Шерлок, он весь будто дрожит от напряжения, — и я не стану повторять. Шерлок набирает «911», и его длинный палец зависает над кнопкой вызова. Холмс выжидающе смотрит на Джона. — Пожалуйста, выслушай меня. — Я достаточно слушал и теперь вызываю полицию, — Шерлок подносит трубку к уху. Обхватив себя за плечи, Джон идёт в коридор. Он всё время оборачивается, но лицо Шерлока не выражает никаких эмоций. «Я просто не хочу, чтобы тебе причиняли боль», — хочет сказать Уотсон, открывая дверь, и понимает, что прямо сейчас сделал больно Шерлоку сам. 7. «Сон - важнейшая составляющая нормального функционирования человеческого организма. В процессе сна мозг, который на самом деле никогда не «отдыхает», переходит в режим пассивной работы - «перезагружается», подобно компьютеру. Считается, что человеку необходимо от четырёх до девяти часов сна, в зависимости от возраста и степени утомляемости. Нарушение сна, бессонница, кошмары или часто повторяющиеся сновидения наносят серьёзный вред психике. Отсутствие должного отдыха приводит к неврозам, психосоматическим заболеваниям, сумасшествию и даже к смерти. При нарушении сна желательно проконсультироваться с врачом». С раннего детства Джону снились яркие, немного тревожные сны. Просыпаясь, маленький Джон в жёлтой пижаме с рисунком из весёлых капелек на манжетах, шлёпая босыми ногами, приходил к маме. Он забирался к ней под одеяло и, пока она сонными движениями приглаживала его встрёпанные светлые волосы, долго и обстоятельно рассказывал содержание каждого сна. Мама мягко целовала его макушку, засыпая на второй минуте повествования, но её размеренное дыхание и надёжные объятья действовали успокаивающе. Закончив рассказ, Джон засыпал сам, а утром не помнил ни одного из своих снов. Конечно же, после войны сны Джона не потеряли красок; казалось, их реалистичность сведёт с ума. Часто просыпаясь посреди ночи, задыхаясь, как от быстрого бега, Джон впивался зубами в подушку, плача без слёз, с единственным желанием — почувствовать тепло маминых рук на затылке. Логично предположить, что Джон не любил спать больше всего на свете (почти так же сильно, как ходить по магазинам и рыть могилы товарищам). Джон спит не больше трёх часов в сутки, потому что более продолжительное время сна неизменно погружает его в один из самых нестерпимых кошмаров-воспоминаний о том дне, когда он уснул на посту. На тот момент Джон не спал почти двое суток и, охраняя восьмерых новобранцев, всего на миг закрыл воспалённые от бесконечного ветра и песка глаза. С усилием моргая от света кроваво-красного, поднимающегося из-за горизонта солнца, Джон с ужасом осознал, что проспал почти шесть часов, а не пятнадцать минут, как ему показалось. И восемь светловолосых мальчишек с перерезанными глотками — не продолжение страшного сна, а реальность. Спустившиеся с горы Хаджи-Ибрагим, моджахеды убили солдат за считанные минуты. Они не тронули Джона, потому что тот не двигался и почти не дышал. Они решили, что часовой мёртв — в пустыне люди часто замерзали во сне. Это был первый и последний раз, когда Джон спал так долго и крепко. Возвратившись в квартиру, Джон, не раздеваясь, ложится на диван. Он беспокоится за Шерлока, но усталость берёт своё; Джон на ногах третьи сутки. Он успокаивает себя тем, что до утра (а Джон проснётся гораздо раньше) Шерлок ничего не предпримет: связи у него нет, а с мобильного телефона Холмс не звонит. Когда Джон просыпается, в комнате совсем темно. Он идёт к окну и с замиранием глядит, как Шерлок собирается на очередной «вызов», а не на прогулку или в магазин. Джон больше не может тешить себя иллюзиями и придумывать, чтобы успокоиться, работу для Шерлока. Ему кажется, что теория в этом проклятом журнале неверна. И его, Уотсона, теория тоже. Вся его жизнь кажется огромной ошибкой. Он натягивает шапочку на глаза, обхватывает голову руками и скулит от отчаяния: Шерлок — проститутка. Эти два слова он не произнесёт вслух. Ну а Джон террорист! Даром, что в прошлом, ибо это ничего не меняет. Что поделать, у каждого своя работа. Джон закрывает глаза, мотая головой из стороны в сторону, — так не должно быть. Шерлок не должен страдать. Джон не должен убивать. Люди не должны причинять друг другу боль. Джон понимает, что ему не остановить зло во всём мире, но он в силах остановить Шерлока. Уотсон срывается с места и выбегает из квартиры. Когда он открывает дверь подъезда, Шерлок уже на улице, стоит у края тротуара, спрятав руки в карманы пальто. Моросит мелкий дождь, в волосах Шерлока сотни блестящих капелек. Машина запаздывает, и Шерлок недовольно морщит свой породистый нос. Джон переходит дорогу и встаёт рядом с ним. Он тихо здоровается, но Холмс его игнорирует. Это ничего, Джон, не обращая внимания на суровое выражение лица Шерлока, кротко улыбается. Когда наконец подъезжает синий лэндровер, Шерлок делает шаг вперёд, но Джон хватает его за рукав и тянет к себе. Машина отъезжает почти сразу. Шерлок отдёргивает руку и со злостью смотрит на Джона. Однако, как истинный англичанин (а, значит, джентльмен), он держит себя в руках и пока способен говорить спокойно: — Ты мешаешь мне работать. Джон молча кивает, но по его лицу понятно, что он будет продолжать «мешать» и дальше. — Я прошу тебя уйти, — продолжает Шерлок ледяным тоном. Брови его нахмурены, сотни маленьких капелек в кудрях постепенно превращаются в крупные, подсвеченные огнями улицы. Капризные губы упрямо поджаты, глаза глубокого серого цвета. Джон вдруг понимает, что, глядя на Шерлока, не может вспомнить ни один свой кошмар. Он коротко выдыхает, отводя глаза, не в силах выдержать созерцание такого совершенства. — Чем я тебе мешаю? — глухо спрашивает он. — Ты распугиваешь клиентов, это очевидно. Шерлок, не дождавшись ответа, поднимает воротник пальто и, будто решив для себя что-то, быстро уходит. — Зачем тебе нужны эти люди? — спрашивает Джон, отставая от Холмса на полшага. — Затем, что эти люди - мои работодатели, — бросает Шерлок через плечо. — Я не хочу, чтобы ты так работал, — выпаливает Джон. Шерлок резко разворачивается и смотрит на Джона, в его глазах - удивление вперемешку с возмущением. — Ты не хочешь? Да кто ты такой вообще?.. — Я... — Джон теряется на секунду, но твёрдо продолжает: — Я твой друг. — Друг? — глаза Шерлока распахиваются, на губах его появляется усмешка. — Ты следишь за мной, подсматриваешь в окно, преследуешь меня не один день! Ты... — слово «извращенец» повисает в воздухе. — Друзья так себя не ведут, — отрезает Шерлок. — Я всего лишь хочу помочь. Защитить тебя, — отвечает Джон. — Мне не нужна ничья защита. И друзей у меня нет. А твоё «внимание» мне неприятно. Джон молчит, но не отстаёт ни на шаг. Спустя полтора часа бесплодных попыток найти клиента, Шерлок, злой и промокший, возвращается на Седьмую авеню. Джон, отстав на полминуты, догоняет его со стаканчиком эспрессо. Шерлок игнорирует протянутый кофе и молча заходит в свой дом. В одиночестве Джон пьёт горячий эспрессо на улице. И, хоть погода совершенно к тому не располагает, улыбается. Следующим, ещё более промозглым вечером, ситуация повторяется. И через вечер — тоже. Джон ходит за Шерлоком по пятам всю неделю, срывая встречу за встречей. Утром он машет Шерлоку из окна, вечером караулит у подъезда с зонтиком и коробкой печенья: пока Шерлок не начал зашторивать окна два дня назад, Джон видел, что тот почти ничего не ест. Когда Шерлок выходит из дома, первое, что бросается Джону в глаза — непривычная бледность Холмса. Лицо его кажется осунувшимся. Уотсон здоровается и протягивает печенье, Шерлок его игнорирует. Он окидывает Джона долгим, пристальным взглядом, и тот ощущает укол вины. Однако Шерлок молчит, и Джон идёт за ним, оглядываясь по сторонам. Он держится чуть поодаль, стараясь не слишком действовать Шерлоку на нервы, но на том расстоянии, чтобы быть рядом в случае необходимости. Потому что как-то раз Шерлок попытался от него сбежать. Джон тогда даже не сразу понял, в чём дело, однако рванул за Холмсом, не жалея ног. Оказалось, что Шерлок отлично бегает, но, разумеется, ещё никому не удавалось уйти от Джона Уотсона. Сегодня Шерлок кажется особенно нервным, он идёт быстрее обычного. Джон не знает, что у Шерлока давно кончились бельгийские вафли, абрикосовый джем и новые костюмы, денег почти не осталось. Джон не знает, что ещё несколько дней без работы — и Шерлоку нечем будет платить за квартиру, нечего будет есть. Всё-таки Нью-Йорк — один из самых дорогих городов в мире. На пересечение Клинтон-роуд и Восемнадцатой авеню возле Шерлока останавливается машина. Из-за опущенного стекла показывается лысая голова мужчины, он перебрасывается с Шерлоком парой фраз, после которых Холмс быстро садится в автомобиль. Джон не слышит разговора, потому что находится в двадцати ярдах: он покупал Шерлоку кофе. В отчаянии он бросает стаканчик и бежит за машиной. Задыхаясь от быстрого бега, он кричит на всю улицу, зовёт Шерлока, но, не смотря на то, что в своё время был лучшим спринтером на учениях, догнать машину невозможно. Джон продолжает бежать, но ужасно отстаёт, а ведь ему нужно хотя бы примерно знать, куда направляется серебристый Вольво, увозящий Шерлока. В груди Джона - будто десяток ежей, боль от каждого вздоха пронзает всё тело, а ступни горят огнём. В конце концов, машина сворачивает на Падингтон-стрит, исчезая из виду. Джон останавливается, едва переводя дух, из глаз непроизвольно текут слёзы, он опирается рукой о стену дома. Спустя долгих три минуты, пока восстанавливается дыхание, и Джон обдумывает, как эффективнее продолжить поиски Шерлока, тот сам появляется перед ним. На лице Шерлока неподдельное участие. — Ты в порядке? — негромко спрашивает он, медленно помогая Джону выпрямиться. Он задерживает свои ладони на плечах Уотсона и смотрит ему в глаза. Джон кивает в ответ, глубоко вдыхая холодный воздух. — Ты вернулся. Вернулся, — глаза Джона сияют, он тянется к Шерлоку за объятием, но тот мгновенно убирает руки, возвращая на лицо раздражённое выражение. Он вернулся, а проблемы остались. Холмс делает шаг в сторону, Джон за ним, и тот взрывается: — Зачем ты идёшь за мной? Что тебе от меня нужно? Почему ты меня преследуешь? — гневные вопросы сыплются из уст Шерлока, словно горячие камни. Он хватает Джона за воротник его песочной куртки и, приблизившись, почти кричит в лицо: — Чего ты ко мне привязался?! На лице Джона появляется какое-то восторженно-отчаянное выражение: разве ответ не очевиден? Ему больше некуда идти. — Ты пятнадцатый, — сдавленно отвечает Уотсон. — Что?.. — Ты - мой последний шанс, Шерлок, — поясняет Джон. 8. Любая теория требует доказательств. В зависимости от степени достоверности доказательств можно определить, является ли верной сама теория. Джон говорит Шерлоку, что не может без него жить, а в качестве аргументов использует длинный, полный ужасающих деталей, откровенный рассказ своей жизни. Он хочет, чтобы Шерлок знал, как Джон жил до встречи с ним. Они сидят за столиком итальянского ресторанчика на Девятой авеню, куда Джон пригласил Шерлока, и едят пасту. Слушая рассказ, Шерлок дважды решает для себя, что Джон - психопат. Любой человек подумал бы так же. Но, глядя в его глаза, глубокую синеву которых так удачно оттеняет эта нелепая шапочка, слушая его мягкий, приятный голос, резко контрастирующий с содержанием истории, Шерлок понимает, что Джон ему нравится. А ещё Шерлок, повидавший всякого за свои тридцать с небольшим лет, ему сочувствует. Когда Джон говорит о взрывах, Холмс поглощает десерт. Поразившись, что удовольствие от тирамису не может испортить даже террористический акт, Джон смотрит на Шерлока с нескрываемым восторгом. Оказывается, Холмса невозможно по-настоящему шокировать. Чуть разомлевший от вина, он выглядит немного уставшим. Джон расплачивается, и они выходят из ресторана. На улице их окутывает морозный воздух, они идут плечо к плечу, а Джона терзают два вопроса. Он почти решается их задать и открывает рот, но шум и огни полицейской и пожарной машин на Седьмой авеню его останавливают. Шерлок с выражением беспомощности смотрит, как пожарники, направив два шланга, подсоединённые к колонкам, тушат его и соседнюю квартиры. Среди толпы зевак и соседей оказывается миссис Тёрнер с пуделем на руках. Шерлок подходит к ней, и она со слезами и причитаниями рассказывает, что «бедный глупый Уоллес» из квартиры напротив, не пережив очередной измены жены, решил отравить себя газом. «Случайная» искра, отскочившая от спички, когда Уоллес прикуривал сигарету, через пять минут забыв о своём намерении свести счёты с жизнью, спровоцировала взрыв. Квартира миссис Тёрнер загорелась следом. Спасатели и пожарные прибыли быстро, и, кроме Уоллеса, чей обгоревший труп они нашли у плиты, никто не пострадал. Слава Богу. Вот только Шерлоку теперь негде жить. Миссис Тёрнер продолжает говорить ещё и ещё, но Холмс будто в прострации смотрит на зияющие чернотой окна. В квартире были его вещи, кое-какие сбережения (Шерлок не планировал всю жизнь заниматься проституцией), одежда, ноутбук. Теперь у Шерлока нет ничего. Уверенная тёплая рука касается его запястья, выводя из ступора. — Пойдём, Шерлок, — зовёт Джон и за руку ведёт в дом напротив. Они поднимаются по лестнице, и Джон, пропустив Шерлока вперёд и закрыв дверь, впервые за эти полтора месяца включает свет в прихожей. Когда Шерлок разувается на пороге, Джон сначала смотрит непонимающе, но потом достаёт из маленького шкафчика в коридоре пару неношеных тапочек, которые купил, как только въехал, да так и не трогал больше. Шерлок вешает пальто на крючок входной двери и идёт за Джоном. В комнате Уотсона пустовато, но довольно опрятно. Из всей обстановки: два кресла у окна, шкаф, компьютерный стол, стеллаж с книгами и большой диван. Раньше Джон даже представить не мог, чтобы кто-то переступил порог его квартиры, это казалось чем-то неправильным. Однако присутствие Шерлока внезапно наполняет комнату удивительной ценностью. Джон будто впервые видит стены, и мебель, и стоящего посреди неё Шерлока. Тот растирает плечи, пытаясь согреться. — У тебя всегда так холодно? — Тебе холодно? — искренне удивляется Джон. — Да здесь, наверное, всего на пару градусов теплее, чем на улице. Выражение лица Шерлока недовольное и растерянное: он действительно замёрз и поэтому преувеличивает. — Я могу включить отопление, — предлагает Джон. Брови Шерлока взлетают вверх: — Хочешь сказать, сейчас оно выключено? — Ну, да, — просто отвечает Джон. — Я не люблю, когда жарко. Включить? — Это было бы невероятно любезно с твоей стороны. Джон с нежностью улыбается ехидному тону Шерлока. Он собирается выйти из комнаты, когда Холмс, усевшись на диван, говорит ему вслед: — От чашки горячего чая я бы тоже не отказался... Джон кивает и выходит на лестницу, затем спускается в подвал и включает генератор для своей квартиры. Возвратившись, он застаёт Шерлока на диване, до подбородка закутавшимся в плед; в одной руке у него книжка. Созерцать подобную картину можно бесконечно, Джон стоит столбом добрую минуту. Шерлок, прервав чтение, напоминает ему об обещанном чае, еще говорит что-то о выпечке, которую любит и «не отказался бы». И Джон срывается с места. Сначала в магазинчик на углу за пирожными и бельгийскими вафлями с джемом, которые Шерлок любит есть по утрам. Джон покупает молоко, телячьи отбивные и зелёные овощи, шоколадные конфеты и пасту. Он торопится изо всех сил и, возвратившись, готовит чай и чуть не поит Шерлока, выбирает для него книгу («Что-нибудь менее банальное, Джон!»), и включает телевизор, и предлагает послушать музыку. Словом, Джон крутится вокруг Шерлока, как юла, стараясь сделать так, как Холмсу понравится. Он просто ужасно не хочет, чтобы Шерлок ушёл от него, совершенно забыв, что тому некуда идти. Джон ещё не знает, что он — единственный человек, от которого Шерлоку не хочется уходить. В конце концов, Шерлок идёт в ванную, а Джон застилает ему диван свежим бельём, с каким-то трепещущим восторгом предвкушая, что скоро будет смотреть, как Шерлок спит. Холмс выходит через пятнадцать минут, на нём белая майка Джона, серые хлопковые штаны Джона (которые пришлось спустить на бёдра из-за несоответствия роста), его волосы пахнут шампунем Джона, а кожа джоновым гелем для душа. Это оказывается невыносимо приятно: словно Джон обнял Шерлока со всех сторон, всё его тело, и стройные ноги, и бледную грудь. Дрожащий Шерлок забирается под одеяло: — Скажи честно, ты включил отопление? Вода в душе была еле тёплая, а здесь по-прежнему холодно. Кстати, я воспользовался твоим бритвенным станком. Джон, потрогав чуть тёплый радиатор, кивает: — Просто очень медленно нагревается, — немного виновато отвечает он. — Я давно им не пользовался. Шерлок недовольно бурчит что-то о пингвинах, укутываясь в одеяло, и просит выключить свет. Спустя четверть часа, когда Джон решает, что Шерлок уснул, он слышит его почти жалобный голос: — Ради всего святого, ну, почему так холодно?.. Ты обманул меня. Решил заморозить. Ты отвратительный... Джон встаёт с кресла, снимает одежду, идёт к дивану и ложится. Шерлок прекращает ныть, но Джон ощущает, как тот дрожит. Чёрт возьми, всё это время! — Иди ко мне, Шерлок, — шепчет Джон и кладёт свою горячую руку на его подрагивающее плечо. Шерлок, мгновенно повернувшись, прижимается к Джону всем телом. Обвив Уотсона руками и ногами, он облегчённо стонет, потому что Джон по-настоящему тёплый. Уотсон медленно опускает руки, обнимая уткнувшегося ему в шею холодным носом Шерлока. В груди Джона будто разрывается бомба, а в голове, кажется, уже никогда не будет тишины. Твёрдо решив слушать, как Шерлок спит, и наслаждаться этим, Джон засыпает почти мгновенно. Впервые за многие годы ему снится не страшный, а очень волнительный сон. Он видит себя в пустыне — вокруг жёлтый песок и голубое небо, — он чувствует себя маленьким и беспомощным, как в детстве. На нём камуфляжная рубашка с мелкими, почти игрушечными пуговицами. Позади Джона простираются барханы, а впереди - журнал, тот самый, что Джон носит в кармане куртки, увеличенный в тысячу раз. Шерлок, голый по пояс, сидит на его краю, словно Шалтай-Болтай, лицо его не выражает никаких эмоций, и только взгляд прозрачных от яркого света глаз кажется печальным. Джон подходит ближе и зовёт Шерлока, хочет, чтобы тот спустился. Не получив ответа, он подпрыгивает и, схватив Шерлока за босую ногу, стаскивает на песок. И вот Шерлок на коленях Джона, горячий и гладкий, обвивает его руками. Джон, глубоко выдохнув, приникает к его губам и целует без остановки, с каждым разом всё больше удивляясь ощущению, будто целует не губы, а их изображение в журнале — лицо Шерлока абсолютно плоское, и он совсем не двигается. Просыпаясь, Джон в смятении распахивает глаза и обнаруживает себя лежащим между ног Шерлока. Он обнимает его бёдра и прижимается губами к плоскому напряжённому животу. Твёрдый член Шерлока упирается ровно под его подбородок. Сам Джон возбуждён не меньше. Он поднимает глаза на Шерлока; тот, вцепившись в простыни, выглядит откровенно шокированным. Джон тяжело сглатывает. Всё дело в том, что Шерлок — асексуал. Он предупредил об этом ещё в ресторане, сказал, что из-за Работы он просто ненавидит секс. Шерлок сказал, что, не смотря на поистине богатый опыт в этом деле, ещё никогда не получал удовольствия. Вообще. Ни с кем. Шерлок сказал это, чтобы Джон не питал иллюзий на его счёт, и спросил, готов ли Уотсон просто дружить. Джон согласился на любой вид отношений и уверил Шерлока, что без желания последнего никогда к нему не притронется. Джон Уотсон — человек слова. Только он не может контролировать себя во сне. И сейчас Шерлок едва дышит, упираясь раскрытыми ладонями в матрас. Разумеется, он проснулся, как только почувствовал губы Джона, и первой мыслью было разбудить его, но внезапно стало любопытно, что будет дальше. Реакция собственного тела была ошеломляющей. Шерлок завороженно смотрел, как спящий Джон целует его живот и медленно двигает бёдрами, потираясь о диван. Это было так необычно и возбуждающе... И даже сейчас, когда Джон проснулся и выглядит смущённым, вожделение делает его глаза тёмно-синими, он смотрит с немым вопросом. Шерлок дрожащей рукой стягивает его шапочку, касается мягких волос и шепчет: «Продолжай». Джон выдыхает с видимым облегчением, его глаза становятся почти чёрными от желания. Он вообще похож на животное — гибкое, сильное, с рельефными мышцами. Шерлок задерживает взгляд на небольшой крепкой заднице, обтянутой белыми плавками. Тем временем Джон садится и снимает с Шерлока майку, а затем освобождает от штанов его длинные ноги. Он сгибает их, чуть разводя в стороны, и по очереди целует коленки, затем внутреннюю часть бёдер, опускаясь до гладко выбритого паха. Рот Шерлока непроизвольно открывается в предвкушении, когда Джон жарко дышит на головку члена, затем спускается ниже, прижимаясь губами к самому основанию. Он касается языком нежной, словно лепестки цветов, кожи яичек, зажмуриваясь от удовольствия. Потом начинает вбирать в рот, слегка посасывая каждое. Шерлок, стремительно розовеющий от смущения и столь неожиданной ласки, едва сдерживает стон. Он раздвигает ноги шире, машинально накручивая на пальцы русые волосы Джона, и потрясённо ахает, когда тот целует головку, а затем берёт член в рот. Потрясающе. Как профессионал, Шерлок понимает, что техника Джона далека от совершенства, вот только ему сейчас не до сравнений. Он закрывает глаза, отдаваясь во власть горячего рта, обволакивающего его член влажным жаром, движения языка сводят с ума. Головка члена сначала упирается в нёбо Джона, затем скользит за правую щёку, а потом погружается в узкое горло. Джон сглатывает медленно и осторожно, чтобы не испортить момент естественным рефлексом. Он мечтает вобрать в себя Шерлока, подарить ему наслаждение, одарить любовью, которую Холмс заслуживает и на какую только способен сам Джон. Обхватив упругие ягодицы Шерлока, Джон чуть поднимает его бёдра над диваном и, расслабив челюсть, погружает член в свой рот. Его тонкие, наполовину прикрытые веки трепещут, а припухшие красные губы наконец смыкаются у основания. Слишком хорошо. Едва ли это можно выдержать. — Джон, — хрипло стонет Шерлок, сжимая в кулаках его волосы. Джон хочет ответить, но его рот занят, а ещё сердце бьётся гулко и часто — Шерлок впервые назвал его по имени. Из его уст собственное имя звучит ласковым словом. Подняв и опустив бёдра Шерлока ещё несколько раз, Джон выпускает член изо рта и, опустив голову ещё ниже, мягко целует нежный вход. Затем, немного разведя ягодицы, начинает вылизывать упругими, круговыми движениями, кончиком языка проникая внутрь. От такого тактильного шторма ноги Шерлока разъезжаются сами собой, а румянец с лица расползается по груди и плечам. Он беспомощно всхлипывает: — Джон... Джон, Джон! — в голосе Шерлока пятьдесят на пятьдесят отчаяния и мольбы. Уотсон поднимает голову. — Я очень хочу... Ты можешь, Джон, пожалуйста... Если хочешь. Наступает очередь Джона трепетать. Он отрывисто кивает и обводит комнату затуманенным взором. — Моё пальто. Правый карман, — подсказывает Холмс. Джон отпускает его бёдра, встаёт с дивана и нетвёрдой походкой идёт в коридор. Он достаёт упаковку презервативов и небольшой флакон анестезирующей смазки из кармана, а потом возвращается к Шерлоку. Когда тот, опустив ноги, хочет перевернуться на живот, Джон останавливает, прижимаясь губами к пылающей скуле Шерлока: — Я хочу видеть твоё лицо. В ответ Шерлок целует Джона — невесомо и почти целомудренно, но этот первый поцелуй кажется Джону самым сладким и мучительным одновременно. От его нежности замирает сердце и колет где-то под рёбрами. Джон гладит лицо Шерлока дрожащей ладонью и ему — взрослому мужчине, бывшему военному, хладнокровному террористу — хочется плакать от любви. От осознания, что он, возможно, впервые в жизни не ошибся. Джон снимает плавки и ложится на Шерлока: упираясь локтями в матрас, он кусает его длинную шею, засасывая горячую кожу в рот, вылизывает подбородок и уголки пухлых губ. Затем снова садится между ног и наносит смазку из флакона на левую руку. Он хочет подготовить Шерлока, медленно поглаживая тёплыми скользкими пальцами его вход, но Шерлок против такой неспешности. — Я готов, Джон. Ну, пожалуйста, прошу, Джон, — задыхаясь, шепчет Шерлок. Он извивается на простынях, когда Джон вводит сначала один, а потом второй палец. Шерлок глубоко дышит, расслабляя мышцы, легко принимает в себя и третий. Джон чуть раздвигает их внутри Шерлока, ощущая его шёлковую гладкость и тяжёлую пульсацию. Он намеренно не касается члена Шерлока, чувствуя, что он близок к разрядке. Его собственный член болезненно твёрдый и почти бордовый от прилившей крови, но Уотсон не обращает на него внимания. В конце концов, Шерлок по-настоящему умоляет: — Джон, хватит. Уверен, я готов. Джооон... — он приподнимается на диване, перемежая просьбы с влажными поцелуями в лоб, нос, губы, щёки. Дрожащий от возбуждения, с лихорадочным блеском в тёмно-серых глазах, Шерлок производит неизгладимое впечатление. Джон вообще, с тех пор, как проснулся, чувствует себя в другом измерении. Шерлок достаёт презерватив и одним ловким движением надевает его на член Джона. Он слегка проводит тонкими пальцами по всей длине, и из глаз Уотсона едва ли не сыплются звёзды: страшно представить, насколько Шерлок может быть хорош в своих ласках. Он ложится на спину, широко расставив ноги. Склонившись, Джон медленно входит в Шерлока, неотрывно глядя ему в глаза. Горячее отверстие тесно обхватывает его член, и, обычно тихий во время секса, Джон стонет в голос, тяжело опускаясь на влажную грудь Шерлока, губы которого раскрываются тем больше, чем глубже входит в него напряженный член. Шерлок закрывает глаза, чувствуя каждый его дюйм. Ощущение наполненности до краёв затапливает сознание. Холмс замирает, боясь расплескать это чувство неосторожным движением. Честно говоря, он и представить не мог, насколько велика пропасть между тем, когда любят, и тем, когда пользуются его телом. Подобное откровение способно вызвать слёзы. Джон, обняв Шерлока за плечи, начинает медленно двигаться, кусая губы от острого удовольствия. Он глухо постанывает с каждым толчком, затем немного приподнимает бёдра, меняя угол проникновения, и Шерлок кричит во второй раз. Горячая тяжесть будто распирает его изнутри, когда Джон снова и снова попадает в заветную точку. Желая подарить Джону больше удовольствия, Шерлок сжимается, пока Уотсон не стонет ещё громче. Он облизывает сосок Шерлока и шепчет, как заведённый: «Я люблю тебя, Шерлок, люблю тебя, Шерлок, люблю тебя». Он запускает ладонь между их телами и быстрыми движениями ласкает член Холмса, пока тот, выгнув спину, не упирается головой в подушку, срывая голос стоном. Первый оргазм, словно взрывная волна, накрывает Шерлока. Почувствовав его крупную дрожь, Джон поднимает глаза и, глядя на запрокинутую голову Шерлока, его напряжённую шею и до крови закушенную губу, кончает вслед за ним. 9. Следующие два дня они занимаются сексом почти всё время. Обычно сдержанный Шерлок раскрывается, подобно бутону розы — прекрасный и благоухающий, он томно улыбается, провоцируя Джона на очередную близость. Шерлок познаёт радости простого и нежного секса, а его эмоциональная привязанность к Джону крепнет с каждым новым оргазмом. Он учит Джона правильно питаться, чтобы вкус его спермы стал максимально приятным, как у самого Шерлока. Впрочем, вкус Джона нравится ему и сейчас. Вдвоём они принимают душ, завтракают, смотрят телевизор, читают и смеются, и любят друг друга. Идиллию нарушает телефонный звонок. Незнакомый номер на экране слайдера Шерлока вызывает недоумение и смутную тревогу. Шерлок нажимает кнопку ответа, и Джон слышит голос, интонации которого не может исказить никакая связь, он узнал бы его из тысячи. Это инспектор Грегсон, он вызывает Шерлока в свой участок на Тридцатой авеню, хочет задать ему несколько вопросов о Саймоне Кроули. Расслабленное после недавнего секса лицо Шерлока принимает напряжённое выражение. Дав согласие приехать в течение часа, он идёт в душ, потом медленно одевается. Джон, всем своим видом выражая боевую готовность, одевается вместе с ним. Он молча жалеет, что ему ни разу не пришла в голову мысль убить инспектора. В своё время он потратил много месяцев, неустанно следя за каждым шагом Грегсона. Тогда он убедился в том, что сотрудник полиции обладает весьма заурядным интеллектом, а также невообразимо скучной холостяцкой жизнью. Два этих факта уверили Джона в том, что Грегсону никогда его не поймать. Джон садится с Шерлоком в такси и думает о том, что нужно было взорвать полицейского при первой возможности. Они подъезжают к участку через полчаса. Нервозность Шерлока передаётся и Джону, однако он молчит и лишь мягко сжимает плечо любовника ладонью перед тем, как тот входит в здание. За свою тридцатичетырёхлетнюю жизнь Шерлок повидал сотни полицейских участков по всей Европе, один раз даже провёл ночь в «обезьяннике» (после той ночи все вещи пришлось выбросить). Обстановка в любом подобном заведении довольно удручающая: выкрашенные в серый, синий или бурый цвета стены и гулкие коридоры. Он грустно ухмыляется, пока идёт по такому коридору в сопровождении кудрявого лейтенанта — вот Шерлок и побывал в полиции США. Лейтенант приводит Холмса в комнату для допросов, посередине которой стоит большой квадратный стол и друг напротив друга — два стула. Шерлок разглядывает коричневые стены, смотрит в зарешёченное окно - сегодня удивительно солнечный для ноября день. В парке за окном гуляют люди с собаками, а возле дверей в участок его ждёт Джон. Шерлоку, решившему сохранять спокойствие (ведь он ни в чём не виноват), против воли становится тоскливо. Наконец входит инспектор с коротким светлым ёжиком волос и глубокими тенями под глазами. Коротко представившись, он кладёт две жёлтые папки на стол, затем, грузно усевшись, приступает к вопросам: — Вам знаком Саймон Кроули? — Я встречался с ним однажды, — отвечает Шерлок, отгоняя болезненные воспоминания. — Когда произошла эта встреча? — Примерно в конце октября. — Вы можете назвать точную дату, мистер Холмс? — Я встречался с ним двадцать седьмого октября, — Шерлок хмурит брови. — Могу я узнать, почему Вы задаёте эти вопросы? Грегсон откашливается и, закрыв папку с делом, в упор смотрит на Шерлока: — Двадцать восьмого октября Саймон Уилл Кроули был убит. Он был взорван на пороге своего дома. Это произошло на следующее утро после вашей встречи. У Шерлока непроизвольно открывается рот: — Взорван?.. Я этого не знал. — Правда? — неискреннее удивление делает лицо Грегсона неприятным. — Вы так спешили от него уйти... Инспектор открывает вторую папку и достаёт компакт диск, на одной стороне которого чёрным маркером нарисован восклицательный знак. Он вертит диск в полной, практически безволосой руке и смотрит на Шерлока. — После столь необычной смерти супруга, жена Кроули обнаружила у покойного мужа довольно обширную коллекцию видео. Шерлок прикрывает глаза: значит, тогда ему не показалось. — На этом диске запись вашей с Кроули «встречи», — продолжает Грегсон. Шерлок начинает понимать, к чему клонит полицейский. Он поджимает губы, затем говорит: — Всё происходило по обоюдному согласию. — Неужели? — Грегсон грустно усмехается. Он пытается говорить с сочувствием, но очевидно, что Холмс ему противен. Шерлоку на это наплевать. — Саймон Кроули совершил над Вами насилие, обошёлся жестоко. Я могу понять Ваш мотив... — Не было никакого насилия, — прерывает Шерлок. — О предпочтениях Кроули мне было известно заранее. Я пробыл с ним в квартире на Клаймер-стрит около трёх часов и вернулся домой. Грегсон смотрит на Шерлока с едва скрываемым презрением. Ещё бы, мужчина- проститутка, что может быть отвратительнее? Разве только извращенец Кроули. Но в действительности Грегсону плевать на этическую сторону этого дела. Проституция, с которой безуспешно борется полиция, мало его интересует. Грегсон с сожалением понимает, что Шерлок — не тот, кто ему нужен. Он устало трёт глаза: — Кто может подтвердить Ваши слова? — Джон Уотсон, — вырывается у Шерлока прежде, чем он понимает, что натворил. — Кто такой Джон Уотсон? — спрашивает Грегсон. — Мой друг, — почти обречённо говорит Шерлок. — Мы познакомились в ту ночь. Он был со мной до утра и после. «С тех пор он со мной всё время» — думает Шерлок. Грегсон смотрит куда-то поверх Холмса: — Вы можете сообщить данные об Уотсоне? Адрес, номер телефона? — он достаёт блокнот из кармана, приготовившись записывать. — Джон живёт в доме напротив того, в котором я снимал квартиру. У него нет телефона, — Грегсон смотрит на Шерлока с сомнением. — Мы пришли вместе, и я могу его позвать. Грегсон кивает, и Шерлок встаёт из-за стола, затем выходит из комнаты. Его сопровождает всё тот же кудрявый лейтенант (кажется, латиноамериканец), и, когда Шерлок выходит на улицу к Джону, у него нет возможности предупредить его о своих словах. Однако через десять минут окажется, что в этом нет необходимости. Пришедший по первому зову, Джон подтверждает каждое слово Шерлока. У него идеально-спокойный голос и дружелюбное выражение лица. Только по его позе Шерлок понимает, что Джон готов начать драку в любую секунду, потому что видит отношение Грегсона к Шерлоку. Сиюминутная готовность защищать Холмса, его поступок в отношении Кроули поражают Шерлока до глубины души. Он незаметно опускает ладонь на колено Джона и, когда тот обращает на него свой васильковый взор, глазами просит не обращать на презрительный тон Грегсона внимания. Мнение инспектора для Шерлока - последняя вещь на свете; он думает о том, что готов отдаться Джону прямо на этом столе. Лицо Джона, будто прочитавшего его мысли, на секунду светлеет. В конце концов, Грегсон оставляет их обоих на двадцать минут, в течение которых проверяет информацию об Уотсоне и устанавливает дату приезда Шерлока в Нью-Йорк. Он раздражённо хлопает дверью своего кабинета, возвращается в комнату для допросов и отпускает бывших подозреваемых. Не считая проституции, у него ничего нет на англичанина Холмса и бывшего капитана Уотсона. Повинуясь необъяснимому порыву (вероятно, военное прошлое Джона произвело-таки на него должное впечатление), он даже не отказывает в просьбе Шерлока и отдаёт ему диск Кроули. Джон и Шерлок выходят из участка и молча идут в сторону Манхэтенна. С каждым шагом уходя все дальше от серого здания, Шерлок чувствует, как напряжение покидает тело. Он мягко касается плеча Джона и, обнимая его на каждом светофоре, шепчет: «Спасибо». Они идут по оживлённому шумному вечернему городу, рассматривая людей и машины. Шерлок думает о том, что живёт здесь уже два месяца и до сих пор нигде не был, а Джон готов любить каждого прохожего, с улыбкой взглянувшего на Шерлока. Они покупают кофе на вынос, и Шерлок останавливается возле классической вывески Бродвейского театра. В сумерках лампочки кажутся особенно яркими, Джон любуется лицом Холмса в их свете. — Ты любишь театр? — спрашивает Шерлок. — В школе, — отвечает Джон, пожимая плечами. Шерлок хмурится и Уотсон поясняет. — В последний раз я был в театре, когда ходил в среднюю школу. — На Бродвее «Чикаго» показывают вот уже семьдесят лет, — Шерлок, улыбаясь, указывает пальцем на афишу. — Это самый известный мюзикл в мире. Неужели ты не знаешь? Взяв Джона за руку, он медленно идет дальше. — Когда я приехал в Нью-Йорк, каждый вечер, вместо квартиры или номера в отеле, где мне назначали встречи, я хотел отправиться сюда. Джон оборачивается и смотрит на афишу, затем на Шерлока. — «Чикаго» будет завтра в семь часов. Хочешь пойти? Тёплый свет в глазах Шерлока красноречивее слов. — Только... — Шерлок мельком смотрит себе под ноги. — Боюсь, что мне нечего надеть, но это не страшно, правда? Ямочки на его щеках действуют на Джона почти гипнотически. Он с большим удовольствием предпочёл бы отвезти Шерлока домой и целовать до утра, но вместо этого ведёт его в ближайший торговый центр. И, глядя на толпы людей в магазинах, Джон почти не жалуется: он украдкой обнимает Шерлока, пока тот, критически разглядывая каждую, выбирает себе рубашки, и жарко целует его в каждой примерочной. Джон покупает Шерлоку столько костюмов, сколько они могут унести. На Седьмую авеню они возвращаются на такси. — Я никогда не смогу расплатиться с тобой, — вздыхает Шерлок, по второму кругу примеряя купленные вещи. И Шерлок говорит сейчас не об одежде. Он крутится перед небольшим зеркалом, стараясь оценить, как сидят на нём синие боксёры от «Dolce & Gabbana». Джон находит его задницу сногсшибательной, о чём и сообщает, становясь перед Шерлоком на колени. Он прижимается губами к животу Холмса, обнимает его гладкие ноги и просит не думать о деньгах. Благодаря семилетней службе в Ираке (в течение которой Джон не потратил ни цента), у Джона их слишком много. Шерлок выходит в коридор и возвращается с диском в руке. Он отдаёт его Джону и просит уничтожить. Пока Шерлок принимает душ, Уотсон разрезает диск канцелярским ножом, превращая его в кучку переливающихся на свету осколков. Затем, открыв окно настежь, сжигает. Когда Шерлок выходит из ванной, он видит лишь обгоревшую пластмассу в пепельнице. Джон выбрасывает остатки диска на улицу. Ночью Шерлок шёпотом говорит Джону, что ему не нравится Нью-Йорк. — В Лондоне я был знаком с одной леди, она сдавала комнаты в центре города и содержала небольшую кондитерскую. Она была ко мне очень добра, — рассказывает Шерлок. — Ты был в Англии, Джон? — Ты же знаешь, что нет, — отвечает Уотсон, целуя плечо Шерлока. — Мы можем уехать, когда захочешь. — Серьёзно? — Шерлок приподнимается и, опираясь на локоть, смотрит на освещённое уличными фонарями лицо Джона. — Как насчёт завтра? — Да хоть прямо сейчас, — улыбается Джон. С Шерлоком хоть на край света. — О, Джон, — с благодарностью шепчет Холмс. — Давай купим билеты завтра и уедем? — Да, — соглашается Джон. — Так и поступим. «На планете Земля так много людей — думает Джон, складывая в чемодан вещи. - Но мне повезло, и я встретил именно своего человека». Разумеется, Джон никогда не забудет о тех четырнадцати самых близких людях в своей жизни, но он чувствует невыразимую признательность судьбе за Шерлока. Потому что Шерлок и его тонкие пальцы в руке Джона стоят каждой увиденной и пережитой смерти. Шерлок и его мимолётная улыбка стоят всех ужасов в голове Джона. Надо признать, что Джон и Шерлок созданы друг для друга. И теперь, когда их чувства взаимны, они никогда не расстанутся.