Без названия

Они приходят издалека: пророк, серая женщина и чудовище в бледной коже. Они измучены и почти мертвы. Они странно смотрят и говорят, а серая женщина так и вовсе молчит. Все время молчит, только смотрит. - Огры пытали ее, - говорит пророк, и в голосе его суровая гордость. - Огры пытали ее, но она не сказала ни слова. Тогда они вырвали ей язык. Смотри, вождь, смотри, Гром, на что мы пошли ради тебя. Они шли ради Грома. Они шли через все земли - дикие, нехоженные, ядовитые земли - чтобы предостеречь Грома и всех. Чтобы не дать случиться беде. Чтобы не дать выпить то, что пить нельзя. - Ты проживешь дольше всех, - монотонно говорит пророк и гладит серую женщину по голове, а та дремлет, спрятав лицо в его коленях. - Остальные умрут бесславно. Преданные. Брошенные. Те, кто не умрет, увидят распад. Они станут рабами. Они потеряют свои души, свои сердца. Ты умрешь героем, пытаясь освободить их. Тут пророк смеется - сухо и зло. - Но они не будут ценить твою жертву, - продолжает он. - Они станут слабыми. Они объединятся с другими слабыми расами и будут жить, как живут черви в земле. В конце концов они обратят свое оружие против того, кто поведет их к свободе... Так будет. Пророк закрывает глаза. Он такой молодой, удивляется Гром, откуда он знает все это? Пророк пришел, чтобы сказать Грому то, что витает в воздухе, но никогда не было бы сказано. Ты вождь. Собери их. Веди их. От этих слов что-то екает в груди. Пророка зовут Гаррош. Гаррош значит "сердце войны". Гром очарован им. Это как наваждение или морок. Или правда, которая так долго была скрыта, что стала чудом. Пророк - это что-то скучное, это седой шаман с его видениями, это бесконечные нравоучения, это голоса предков, это тот путь, который бы ты никогда не выбрал сам. Гаррош не такой. Он говорит то, что хочет слышать Гром - не потому, что хочет втереться в доверие, а потому, что они думают одинаково. Одинаково. Гром наблюдает за ним искоса, уверяя себя, что хочет найти слабость, или ложь, или трусость - но неправда ведь. Нельзя видеть это; но можно любоваться тем, как играют мускулы под черно-бурой расписной шкурой, как в усмешке скалятся клыки, как сжимает топор рука с разбитыми костяшками. Можно слушать хриплый смех, слушать слова на грани вызова, те, которые никогда не позволит себе настоящий пророк, как его представляет Гром - слушать и думать всякое. Серая женщина смотрит и молчит, смотрит так, будто что-то знает. Но она все равно никому не скажет, так что черт с ней. Она же без языка. Пророк любит его, это очевидно и ясно. Он сам так говорит. - Ты должен понять, - говорит он Грому. - Я не могу сказать, кто я. Но ты должен верить. Ты должен знать, что я все отдам, чтобы ты победил. Ты должен знать, что если некому будет верить, мне можно верить всегда. Просто потому... Это звучит глупо, но Гром почему-то верит. Просто потому что. Ладно. Сделаю такие же татуировки, думает он. Когда-нибудь после. Сердце моей войны, думает он. Как оно будет биться подо мной, думает он. И рычать, да, рычать. Это все неправильно и бесстыдно, и Гром нарочито смеется, встречаясь с пророком взглядом. Такое сладкое томление. Как предчувствие битвы. Он ждет, выжидает, терпеливый, как охотник в засаде; и как всегда то, чего ждешь, случается внезапно. Когда оба пьяны от крови и боли, когда кончилось огрское пойло, и единственный факел чадит и мигает; когда они возятся, как щенки, на скомканных шкурах; когда пророк замирает от страха, перестав дышать - от страха и еще чего-то; когда Гром стаскивает с него штаны негнущимися задубелыми пальцами, когда наваливается всем телом, а пророк скулит, выворачивается и хочет сбежать прочь, как трусливая шавка. Они трахаются, и это больше похоже на драку; а потом пророк лежит, глядя широко раскрытыми глазами в никуда, а Гром прижимается ухом к его груди и слушает сердце. - Бьется, - говорит он между частыми ударами и счастливо улыбается. Сердце его войны бьется, предвещая победу. Победу или смерть - ничего кроме.