Холодная страсть

От полного безделья начал учить Саву паять трубки для запалов. Работа эта легкая, даже девушки и подростки могут ее быстро освоить. Я показал ему расчеты соотношений размеров запальных трубок и оболочек снаряда, между делом обмолвившись, что при обыске за такую бумажечку можно получить десять лет каторги. К серной кислоте и ртути я его, естественно, пока не подпускал, доверяя только делать пустые заготовки. Пока он работал, я сидел или стоял рядом, хвалил или поправлял, и будто невзначай поглаживал его по спине. Он вздрагивал иногда от моих прикосновений, но никак не возражал и от манипуляций с трубками не отвлекался. Я часто дотрагивался до него, но всегда таким образом, чтобы это не выходило за рамки дружеского жеста. Хотел, чтобы Сава сначала приучился мне доверять и стерлась напряженность между нами. Лечь со мной на одной кровати он все-таки отказался, предпочтя спать на диване в той комнате, которая раньше не использовалась. Пару раз я вставал ночью и тихо шел в соседнюю комнату посмотреть на Саву. Спал он спокойным крепким сном, как и все молодые здоровые люди, которых никогда не будили среди ночи обыском. Так бы я и маялся дальше по ночам от одиночества, а днем от отсутствия деятельности, если бы к концу первой недели со мной не связались анархисты. Обычно эсеровские организации предпочитали не вести дел с анархистами, потому что те были плохо организованы, не имели понятия о внутрипартийной дисциплине и порою творили вещи, позорящие в глазах общества все революционное движение в целом. Но эти анархисты производили впечатление вполне сознательных, идейно зрелых и способных молодых людей. Они не ставили перед собой фантастические и заведомо невыполнимые цели, не пренебрегали длительным внешним наблюдением за выбранным объектом покушения, уже имели четкий план действий и готовы были ждать. Для их акции им требовалось три снаряда плоской формы, по четыре килограмма динамита на каждый. Я взялся их изготовить. Вариантов дальнейших действий было три. Можно было отправить Савелия в Финляндию закупить динамит, но ведь у него еще не было опыта в перевозке взрывчатых веществ и, что более существенно, его еще не знали наши финские товарищи. Можно было ехать, как обычно, самому и оставить Саву в мастерской — это было бы для меня удобнее всего. Но я решил взять его в этот раз с собою, с тем, чтобы потом можно было без опасений поручать ему это дело. Надо сказать, что отношение финнов к русским революционерам было в высшей степени дружественным. Хорошо помню случай, произошедший в самом начале моей работы в боевой дружине, который сильно поразил мое воображение. Мы с Леопольдом приобрели около двадцати килограммов первоклассного заводского динамита и готовились выехать с этим грузом в Петербург, но в Выборге мой товарищ заметил за нами полицейскую слежку. Вопреки моему намеренью бросить чемодан с динамитом и спасаться бегством, Леопольд выхватил браунинг и подстрелил одного из агентов, когда тот неосторожно зашел за нами в неосвещенный фонарями безлюдный проулок. Уходя от преследования, мы спустя несколько минут буквально столкнулись с финским патрульным полицейским, привлеченным звуком выстрела. «Мы русские бомбисты», — сказал ему Леопольд и велел мне приоткрыть чемодан. К моему величайшему изумлению, финн не только не попытался задержать нас, но даже указал место, где мы с Леопольдом смогли укрыться до утра от агентов охранки и решить, как действовать дальше. За эту готовность, даже рискуя собственной свободой и положением, привечать русских революционеров, а также за качество их динамита я и люблю финнов. Лисенку, как я и надеялся, эти люди тоже понравились. На деньги, взятые с анархистов, мы приобрели в Гельсингфорсе двадцать килограммов динамита с запасом и выехали экспрессом в Петербург. Из соображений удобства и конспирации, во всех поездках мы, техники, обычно пользовались I классом. Во-первых, в толпе представительных пассажиров скорых поездов хорошо одетому революционеру было легче затеряться, во-вторых, совершенно немыслимо было везти груз взрывчатых веществ в докучливой тесноте III класса. Полностью избежать неприятностей, связанных с досмотром, однако, не удалось. На границе таможенный офицер, зашедший в наше купе, спросил документы, а после поинтересовался, чем это так пахнет из чемодана. Динамит имеет специфический, довольно сильный аптекарский запах. Сава опомнился даже быстрей меня. Он лениво привстал, открыл чемодан и сказал: — Масло бабассу везем. Для приготовления женских кремов. — Гадость-то какая… — поморщился офицер. — Запах-то скверный, а продается по 16 целковых за фунт, — подал голос я. — Господи… — таможенник даже глаза выкатил от изумления, — так закрывайте скорее, а то еще выветрится, не дай Бог… Когда он наконец вышел, я выждал полминуты и сгреб Лисенка в объятья, тесно прижал к себе. — Умница. Сходу это придумал? — и сам же не дал ему ответить, заняв рот поцелуем. Я уже неделю тихо мечтал об этом, глядя на его полные розовые губы, а сейчас, под влиянием пережитой только что опасности разоблачения, поддался внезапному порыву. Сава растерялся настолько, что даже не попытался меня оттолкнуть, а я, совсем одурев от вседозволенности, продолжал крепко и жадно целовать его, по-настоящему, проникая языком в рот, как мне того хотелось. Когда я наконец оторвался от него, давая вздохнуть, он ошалело посмотрел на меня и коснулся пальцами влажных губ, будто не веря. — Николай Николаевич, зачем вы это?.. — опять заикаясь, как всегда при смущении, спросил он. — Затем, что мне так хочется, — я снова притянул его к себе, мелко и часто целуя на этот раз щеки, подбородок и вокруг рта и в промежутках между касаниями губ шепча: — Давно уже хочется… Сава… ты же мне сразу понравился… В том, что он не отталкивал меня, не кричал и не возмущался, я усматривал, пускай и скрытое, но согласие. Сам не понял, как получилось, что в следующую минуту я резко опрокинул Саву на мягкое кожаное сидение и чуть не придавил его своим телом. Зашарил рукой по его одежде и подосадовал, что сам же пару дней назад купил мальчишке жилет с такими мелкими блестящими пуговками, с которыми одной рукой явно не справиться, но подумать над решением проблемы не успел, потому что Сава вдруг застонал и отвернул голову, страдальчески поморщившись. — Эй, Лисенок… — я легонько тряхнул его, — что с тобой такое? — Голова болит, — промычал он сквозь стиснутые зубы. — Давно? — С час уже… было не так сильно. — Это от динамита, — я оглянулся на недавно раскрываемый чемодан. С сожалением, но вполне уже контролируя себя, я отстранился от Савы и, велев ему, по возможности, не совершать резких смен положения, вышел за кипятком. Вернувшись, я заварил ему крепкий чай, бросил в стакан три кусочка сахара и щедро плеснул коньяка из своей фляжки. — На вот, выпей. Сава послушно и механически, как кукла, взял у меня гремящий в подставке стакан и выпил мелкими глотками. — Ничего, пройдет, — успокаивал я его. — Люди с непривычки часто болеют от запаха динамита, но со временем это проходит. — Николай Николаевич, что значит: «я вам понравился»? — спросил он, пропустив все, что я говорил про динамит. — То и значит, — я досадливо прикусил губу. — Будто ты не понял. И хватит уже называть меня по имени-отчеству! Я не настолько тебя старше, а по положению мы совершенно равны. Зови… — тут я запнулся, чуть было не сболтнув настоящее имя. — Зови просто Николаем и обращайся на «ты». По крайней мере, когда рядом нет посторонних. Он молчал, глядя на меня широко раскрытыми глазами, видя при этом, вероятно, какое-то мельтешение мушек, как это обычно бывает у людей при головной боли. Я забрал у него пустой стакан и сжал обеими руками его холодные дрожащие руки. — А впрочем, прости меня, Сава. Я сам не знаю, что на меня нашло. Не хотел тебя пугать или смущать. — Все в порядке… наверное, — бледно пробормотал Сава. Я привлек его к себе, уложил кудрявую голову себе на плечо. — Скоро прибудем в Питер, снимем номер в «Большой Северной», пожалуй, из двух комнат, чтобы тебя запах динамита не беспокоил… отдохнешь, а на явку с Б.Н. я пойду один. И назавтра экспрессом в Москву… Как тебе, а? — Как скажете, Николай Николаевич, — отозвался он, безвольно опираясь на меня и позволяя придерживать себя за плечо. — Да хватит уже… Говорю же тебе, наедине давай без церемоний. — Как скажешь, Николай, — повторил он.

***

С недавнего времени мы больше не устраивали явки в людных местах, как было прежде. Придя по указанному адресу в новую на этот раз явочную квартиру, я обнаружил там Б.Н. и женщину, одетую в простую темную юбку и невзрачную бледно-серую блузу, с покрытыми серым же платком волосами и плечами. Я даже не сразу признал в этой непрезентабельной обывательнице нашу красавицу Ирину. — Где Леопольд? — первым делом спросил я. — В Киеве. Я кивнул, находя этот ответ исчерпывающим. Более всех остальных рискующий своей жизнью товарищ жив, на свободе и имеет возможность выходить на связь — значит, по крайней мере, дела наши за последнее время не стали хуже. — Как парень? Справляется? — деловым тоном осведомился Б.Н. — Очень хорошо справляется. — А с работой? — невинным голосом, но с очевидным ехидством уточнила Ирина, и я целую минуту ненавидел ее за это. — Что мы будем делать? — спросил я, показывая, что всегда готов выполнять свои обязанности техника. Б.Н. поморщился, и глубоко залегшие в столь молодом возрасте морщины на его лице стали еще заметнее. Я понял, что зря задал вопрос: Б.Н. и сам пока ничего не знает и не может решить, и это состояние для него мучительно и непереносимо. — Я хочу убить премьер-министра, — сказал он. Черные глаза его блестели, но взгляд был каким-то мутным, выдавая нездоровое состояние и крайнюю степень душевной напряженности. — Невозможно! — воскликнул я, но тут же прибавил более спокойным тоном: — Ты ведь знаешь, ЦК нам не разрешит. — А я плевать хотел на ЦК! ЦК царя не дает убивать, премьер-министра не дает убивать… просил их третьего дня порекомендовать мне проверенных людей для организации новых акций, так они мне вместо этого дали паспорт на французское имя и велели ехать из страны… — Высылать тебя из страны — подло, а пытаться убить премьер-министра — глупо, — рассудил я. — Николай, представь себе, я с тобой согласна, — поддержала меня Ирина и мы в два голоса принялись излагать Б.Н. свои доводы. А он молчал, напряженно глядя перед собой и сжав в нитку тонкие бескровные губы. Тогда я подумал, что могу в такой ситуации решать если не за всех, то уж за себя и за Саву. Я сказал: — Вот что, товарищи. Мы с Лисенком едем в Москву, заканчиваем наше дело с анархистами. И будем ждать от вас вестей. Когда у вас будет обдуманный план — пусть и не одобренный ЦК, это не важно совершенно! — но обдуманный, не самоубийственный, тогда шлите телеграмму. Мы попрощались, и я отправился обратно в гостиницу, где ждал меня Сава. По дороге я купил сладких французских бриошей и крепкой русской водки. Настроение после всего было преотвратнейшее.

***

Обычно я снимал перчатку с левой руки, только когда приходилось выполнять очень тонкую работу с мелкими деталями, такую, например, как изготовление запалов. Так Сава первый раз имел возможность разглядеть, что стало у меня с рукой — на оставшихся трех пальцах кожа от ожогов потемнела, сморщилась и оплавилась, как наплывы воска на свече. Но несмотря на отвратительное внешнее состояние, обгоревшие пальцы вполне сохранили и чувствительность, и подвижность всех суставов. Я доверил Савелию наделать жестяных трубочек и смешать бертолетову соль с сахаром, но все махинации со стеклянной сердцевиной для всех трех запалов проводил сам. Именно от качества запала зависела детонация снаряда и, в конечном счете, успех покушения. — Я не понимаю: зачем убивать начальника тюрьмы? — спросил меня Лисенок, пока я на всякий случай выстилал оболочку снаряда парафиновой бумагой. — Ведь можно попробовать убить, например, кого-нибудь из дядей или двоюродных братьев царя? Это бы нанесло царизму урон больший... А начальник тюрьмы — что он, чиновник… — Да ты, я смотрю, максималист! — шутливо поддразнил я. — Просто я не понимаю… — Родственников царя убивать сложно, — начал объяснять я, на время отложив пропитанные парафином листы. — Вот знаешь ты, к примеру, что при каждом запланированном выезде особы дома Романовых на всем пути следования кареты стоят агенты охранки в штатской одежде и следят за каждым подозрительным движением между обывателями? Они запоминают в лицо всех торговцев, разносчиков и извозчиков на улице; любой гражданин с портфелем, свертком или коробкой конфет в руках неизбежно вызовет их внимание и подозрение. Зимой еще можно спрятать снаряд под одеждой, но сейчас… Меня, надо сказать, эти настроения у Лисенка настораживали. Еще не хватало ему пообщаться теперь с Б.Н., когда наш руководитель от неудач и напряжения впал в крайний максимализм и готов взяться за любой заведомо невыполнимый дерзкий план. Кажется, наша боевая дружина существовала столь долгое время и осуществила столько удачных покушений именно по той причине, что я все эти годы представлял собой оплот рациональности и умел успокаивать своих товарищей, когда им случалось впасть в нервное состояние. Я льщу себя надеждой, что никогда не давал повода считать себя трусом, но я не разделяю той жажды умереть, с которой часто приходят в террор молодые революционеры, которые и пожить-то не успели, и которая некоторыми считается высшей революционной доблестью. Я противник подобного фанатизма: ради своего дела можно умереть, но необходимо не пренебрегать и инстинктом сбережения своей жизни, и, уж конечно, не стоит сознательно стремиться к смерти. — К тому же, — продолжал я, — как показывает практика революционной борьбы, убийство члена царской семьи приводит лишь к усилению реакции. А вот полтора года назад — может быть, ты знаешь — произошел вопиющий случай: в тюрьме «Кресты» по личному приказу ее начальника чуть не до смерти высекли политического заключенного. Возмутилось все общество, и революционное движение, и либеральные круги… Знаешь, сколько за три месяца было написано петиций и прошений во все представительства власти, вплоть до царя? Больше трех десятков. И ни малейшего результата это не принесло. И вот через три месяца одна очаровательная юная девушка дворянского происхождения пришла к тюремному начальнику домой для решения одного частного вопроса. И решительно выразила ему свое отношение к истязаниям заключенных. Выпустила в мерзавца шесть пуль из револьвера в упор. Через две недели новый начальник «Крестов» отменил телесные наказания для политических. — А что стало с девушкой? — тихо спросил Сава. — Да ничего… У ней во время заключения случилась нервная болезнь, грозящая перейти в сумасшествие. Родители добились ее освобождения и отправили на лечение в Швейцарию… Так что на этот раз наши друзья-анархисты, как мне кажется, очень удачно выбрали цель, — я отдал Саве пустую оболочку снаряда. — Хочешь сам наполнить динамитом? Со снарядами провозились до позднего вечера. Один я бы управился, конечно, намного быстрее, но требовалось все объяснять и показывать Саве и дать ему попрактиковаться. Самую первую бомбу я делал полностью сам, а для остальных — только сердцевину запалов. Я был в целом Лисенком очень доволен. Он внимательно наблюдал за моими действиями, но не мешал и не отвлекал в ответственные моменты. Тот запал, который Савелий сделал полностью самостоятельно, мы еще засветло проверили в нашем дачном палисаднике. Опыт прошел удачно: патрон гремучей ртути немедленно при ударе о землю взорвался с характерным хлопком. Сава устал и от работы с динамитом чувствовал себя плохо. Я растворил все окна для проветривания, взял бутылку и позвал Саву посидеть со мной на веранде. Днем погода держалась почти по-летнему теплая, а ближе к ночи сменялась такой же приятной прохладой. Как всегда после работы со взрывчатыми веществами, мною владело состояние ленивой расслабленности. Сброшенная напряженная сосредоточенность отдавалась легкой дрожью и покалыванием в пальцах. Я пил коньяк прямо из горлышка пузатой бутылки, вдыхал прохладный ночной воздух, болтал что-то про звезды и революционный террор, попутно приобнимая и тиская сидящего рядом Саву. С того происшествия в поезде он не пытался вызвать меня на объяснение, но вместе с тем я не заметил какого-то изменения в прежнем его восторженно-боязливом отношении ко мне. — Вы слишком много пьете, — укоризненно заметил Сава, когда я потянулся поцеловать его. Он все еще упорно обращался ко мне на «вы», хоть я и высказался против этой церемонности. — У меня бывает дрожь в руках, а спиртное помогает ее унять, — объяснил я. Привычки напиваться до скотского состояния я не имел, а потому с полным правом полагал, что даже крепкий алкоголь оказывает на меня исключительно положительное действие, помогая избавиться от лишней тревожности и напряжения. — Но ты прав, хватит, — я заткнул пробкой опустевшую на треть бутылку. — А то еще засну, а с анархистами условились на пять часов. — Так спите, а я вас разбужу около пяти утра, — предложил Лисенок, оживившись. — А сам? — Я все равно, наверное, не засну… — Волнуешься? Напрасно, — сказал я, но с его предложением согласился и велел разбудить меня в начале пятого, чтобы я успел зарядить снаряды, то есть вставить в них запалы. В целях безопасности это делалось непосредственно перед передачей бомбы метальщику, а до этого запалы и снаряды хранились отдельно. Я перенес готовые запалы в свою комнату и лег спать, оставив Саву беспокойно бродить по гостиной. Мне было понятно его состояние и приходящее осознание сопричастности готовящемуся убийству человека. Техники, в общем-то, были подвержены нравственным переживаниям ничуть не меньше, а даже и больше, чем сами исполнители. Метальщик чаще всего отдавал себе отчет, что идет на смерть, и из-под тяжести принятия собственной гибели редко может вылезти сострадание к чужой жизни. Смерть метальщика — это его победа, его подвиг. Смерть техника — это его ошибка и потеря для общего дела. Мы принимали на себя риск ничуть не меньший, чем наши товарищи, и равную с ними ответственность за причастность к убийству, но, в отличие от них, не могли найти утешение в идеях об «искуплении». Здесь помогали лишь чувства долга, вера в правильность нашего дела, а также опыт и сопутствующий ему цинизм. Последнего у меня через край. Совершенно не обремененный никакими моральными терзаниями по поводу готовящегося покушения на тюремного начальника, я заснул почти сразу, как коснулся головой подушки. Спал, правда, как всегда, некрепко и неспокойно и проснулся еще до первых признаков рассвета от какого-то движения и скрипа половицы рядом с постелью. — Сава? Что, уже время? — пробормотал я, разглядев в лунном свете белую рубашку своего помощника, стоящего в дверях моей спальни. — Нет, нет. Пока еще рано, — он развернулся и сделал несколько шагов по направлению к кровати, присел на край. — Я… просто так. И, как бы решившись, вытянулся рядом со мной на широкой супружеской постели. Я протянул руку, погладил его по спине. — Ты чего, Сав? Дрожишь весь… Он не ответил. Видно, совсем испереживался за эти часы. Дальше мы уже не спали. Лежали оба в одежде — как всегда, на случай, если ночью нагрянут жандармы, — и ничего не говорили. Я просунул ладонь под ткань Савиной рубашки, успокаивающе гладил его по влажной от холодной испарины спине. Рядом на тумбочке тикали, отсчитывая оставшиеся до утра минуты, дорогие часы с латунными и эмалевыми вставками — единственная хозяйская вещь, за которой я тщательно ухаживал. До передачи снарядов присланному анархистами человеку оставалось меньше двух часов и меньше пяти до самого покушения.