Сугроб

– А он миленький. Я начинаю понимать, отчего ты постоянно смотришь украдкой в его сторону. Дания улыбался широко, даже почти скалился, желание уязвить, вызвать проявление острых эмоций было постоянным и неизменным, и притом слишком ребяческим, чтобы Бервальд реагировал на них так, как хотел завоеватель. Это уже вошло в рутинную привычку, стало неотъемлемой частью обычного, как предыдущие и последующие сутки, но в этот раз было что–то новое – Дания никогда не трогал в своих «уколах» финна. Бервальд только хмыкнул и отвернулся, по его лицу трудно было понять, попал ли датчанин в цель или нет – швед такой всегда. – Вот и остается тебе лишь смотреть: ему не нужен такой бесчувственный сугроб, как ты; у него… в смысле, теперь у меня дома, снегов предостаточно, чтобы заметить еще один.

❄❅❆

Смех, последовавший за этой репликой и осточертевший за столько лет, тает в воспоминаниях, земля под ними промозглая, как и воздух вокруг, и ему действительно остается только смотреть, как Тино кутается сильнее в одеяла и притягивает руки, ноги к груди, чтобы согреться в эту первую спокойную ночь после побега. «Стра–а–а–ашный» – самое частое, что среди сбивчивой и мало разборчивой из–за заиканий речи, мог расслышать швед, а ведь хотелось же совсем другого. Финляндия расслабился быстро, дыхание становится плавней и размеренней: вполне вероятно, что он уснул, Швеция продолжает смотреть на затылок Тино, как ветер слабо треплет ставшие еще более светлыми под лунным светом пряди. Интересно, если запустить в них хотя бы кончики пальцев, он почувствует и поймет, или же спутает с ненавязчивыми ласками ветра?

❄❅❆

Смех прекратился, стало тихо, Бервальд знал, что Дания не успокоится, пока не добьется своего. Подсечка под ноги, рука в перчатке впилась в его волосы, с болезненным шипением швед подчинился и откинул голову назад, перед глазами лицо датчанина, скалящегося еще шире и отвратнее, чем до этого. – Вот, так куда лучше,– довольно протянул Дания, наблюдая за безрезультатными попытками Бервальда скрыть боль,– что тебе упорствовать? Есть страны–победители, созданные для великих завоеваний, а есть такие, что созданы, чтобы подчиняться им. Пора бы привыкнуть. Эй, финн, посмотри на своего героя, нравится? Ну же, подари ему томный взгляд, о коем он так мечтает холодными ночами! Тино вжал голову в плечи, из тряпки, коей он мыл каменный пол замка, от сильного сжатия вытекали грязные потоки воды. Осторожный взор украдкой в их сторону, и Тино вновь уткнулся взором вниз, нервными резкими движениями продолжая оттирать несуществующие пятна.

❄❅❆

Он действительно спит – тихое сопение, плечо плавно вздымается от глубокого размеренного дыхания и после опускается вниз, а если придвинуться ближе, то можно уловить слабое сопение. Швеция не может утверждать наверняка, но почему–то появляется надежда, грозящая перерасти в беспочвенную уверенность, что подобная безмятежность вселилась в финна лишь сейчас, когда они только лишь вдвоем, вместе, далеко от датского замка. Тино ворочается, что–то еле слышно шепчет, переворачивается на спину, чтобы устроиться удобнее; шнуровка на рубашке ослабла, от дыхания края ткани то и дело расходятся в стороны, кожа при этом свете кажется молочно–белой, словно покрытой тонкой пленкой сливок, которые финн так любил. «Красивый» – думает Бервальд, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы тем самым ненароком нарушить хрупкость красоты момента; сейчас, когда никто не видит, он невольно позволяет себе чуть изогнуть уголки губ в ласковой улыбке.

❄❅❆

– И все? – нарочито разочарованно протянул Дания. Тино пробурчал что–то на своем языке, старательно избегая взглядов куда угодно, помимо инструмента своего труда, с которым он не расставался уже не первый день. – Если ты так очаровываешь всех мужчин, то я не удивлюсь твоей нетронутой непорочности, хотя мордашка у тебя ничего, а вот все остальное,– Дания издал неопределенный звук, показывая свое эстетическое неудовлетворение.– Возможно, без всего этого грязного рванья ты выглядел бы куда желанней. Хенрик воодушевленно ощутил, как Бервальд под его рукой напрягся, хищная улыбка вспыхнула на его лице – вот оно – попал! – Брось эту тряпку, встань в полный рост,– распорядился Дания. – Но я еще не… – Делай, как сказано!– предвкушение билось в жилах вместе с участившимся пульсом, он пристрелит двух зайцев, это куда интересней поручений черной работы и раздачи подзатыльников. Тино положил тряпку в ушат и неуверенно выпрямился, с затаившимся страхом ожидая дальнейших распоряжений. – Сними это обрыдшее тряпье, дай мне взглянуть на тебя. «Дай ему взглянуть на тебя» Финляндия широко распахнул васильковые глаза, затоптал босыми ногами по влажному полу, пальцы легли на ворот и бессильно сжали его – видели боги, ему не сделать этого. Дания прекрасно понимал отчего. – Мы оба знаем, что это дело времени, а промедление я буду воспринимать как непослушание. Тино ватными пальцами потянул за конец завязанной бантиком шнуровки на вырезе груди, она безвольной змейкой повисла на петле, края широкого ворота соскользнули по гладкой коже плеч ниже, и финн едва поспел подхватить длинную рубаху, в последнее мгновение предотвращая ее падение к ногам. Хенрик удивленно хмыкнул – Тино сполна оправдывал в его доме свои навыки ведения хозяйства, однако представить, что в этом заморыше действительно было что–то чистое и притягивающее своей наивной невинностью, он не мог. Что ж, Бервальду лучше знать. – Смотри на него,– Дания склонился, его дыхание в контрасте с промозглым северным воздухом, пропитавшим залы замка, почти жжет ухо Швеции.– Наслаждайся, пока можешь,– затем он наклонился еще ниже, заливая слова интимным шепотом:– он никогда не раскроется так для тебя, запоминай, выбивай в памяти его образ… но я могу приказать, заставить, и он отдастся тебе. Придет этой же холодной вьюжной ночью и согреет твою постель… хочешь? Хочет, сильнее всех мирских благ, но голос датчанина ядовит, пропитан ложью, подобно Сирене он заманивает в западню, ответь он правду, будет хуже для них обоих. – Н’т. – Не–е–т?– передразнил его Дания.– Разве? Тино, все это время смотревший на Бервальда, поджал губы и опустил голову, сквозь свесившиеся светлые пряди волос видны поалевшие щеки, он обхватил себя руками, комкая в пальцах ткань рубахи. – Наверно, это хоть и было завлекающе, но не достаточно, чтобы растопить ледяное северное сердце,– щелкнул языком Хенрик, подавляя желание лизнуть находящееся в доступности ухо.– Что ж, поведем дело до конца, верно? Эй, финн, я вроде не говорил тебе останавливаться! Финн слышно сглотнул, Хенрик прекрасно знал, что рабочая одежда Тино составляла лишь потрепанная рубашка, достающая до коленок, и больше ничего, на это и была сделана ставка. Вообще, если ходили слухи, что Швеция имел замороженное сердце, то про Данию говорили, что он был отморожен уже на голову; попав под сапог Хенрика, Тино убедился в обоих утверждениях сполна. Датчанина провоцировать не было желания, по своей неосторожности он уже делал это несколько раз, и повторения не хотелось, однако в этот раз он чувствовал себя в тупике, выбирая из двух зол меньшее. – Ну же, или мне сдернуть ее с тебя лично? Потом… уже в более интимной обстановке? По спине Финляндии пробежал холодок; он слышал, что женская половина прислуги негласно запирает на ночь двери, как хозяин напивается на бессчетной пирушке и начинает, постепенно меняя положения от ходячего до ползучего, передвигаться по замку. Но про мужчин языки молчали. Тино хоть и имел своеобразную внешность, но назвать ее девчачьей вряд ли кто бы мог. Однако при этом, зная, что, по всей видимости, родители оставили Хенрика в детстве на морозе под какой–то елкой, с которой на него время от времени в голову летели сосульки, финн не отметал уже никаких мыслей. – Плохо вновь оставаться без еды или сидеть в сырой и холодной темнице с крысами, верно? Особенно, когда раны кровоточат… так и до воспаления недалеко,– по–тихому опасным голосом сказал Хенрик.– Непослушание хозяину – тяжкий грех, зачем вновь испытывать судьбу, которая оказалась к вам совсем неблагосклонна? Дания мог наказывать, рука у него тяжелая, финн знал это не понаслышке. В его глазах, что внезапно заблестели, злость на тех, кто смотрят, ухмыляется или бездействует, на самого себя, за собственные слабость и бессилие, щеки защекотало, только тогда финн понял, что предательские слезы против воли потекли из глаз. Зрение помутнело из–за влаги, соленые капли, задержавшись в густоте светлых ресниц, сорвались вниз, на жуткие секунды возвращая Тино видимость отвратной и позорной обстановки залы датского замка. Он опустил взор, молясь провалиться немедленно на том же самом месте от жгучего стыда, пока руки, сжимающие одежду, опускались вниз. А затем по зале разнёсся громкий крик. Рука датчанина уже не сжимала волосы Бервальда в болезненном захвате, она была прижата к груди Хенрика, густая алая кровь капала на каменный пол, стекала из уголка рта Швеции, оставляя за собой темный след. Первым порывом Хенрика было желание ударить – хлестко, наотмашь, прямо по этим зубам, прокусившим его плоть почти до костей, но он сдерживался, так и не замахнувшись, подавил злобу, затаил ее, давая ей возможность перерасти в нечто более изощренное, нежели желание простого физического наказания. «Нет, ты поплатишься за то, что сделал»,– лихорадочно думал Дания, взирая на развороченную зубами плоть,– «я тебя ударю, но совсем не так, как ты привык, прямо тебе в сердце, у тебя не будет возможности ничего сделать. Бессилие и ненависть сгрызут тебя изнутри твоего непробиваемого слоя ледяной корки». Он перевел хищный взгляд на совершенно растерянного Тино, с удовольствием отмечая, как Бервальд к собственному ужасу начинал догадываться о ходе его мыслей. – Да, мой заклятый друг,– тихо прошипел Дания, вновь хватая его здоровой рукой,– все именно так,– а потом сказал уже громко, чтобы слышал финн:– Что смотришь? Ты ведь травник, ухаживал за моими ранеными воинами, даже находил время перевязывать Шведа, думая, что я не узнаю. Теперь обработаешь раны и наложишь повязки мне. В полночь, и посмей только опоздать хоть на минуту. Все ясно? А теперь убирайся прочь с глаз моих! Тино рад, что все кончилось, он рывком вернул рубаху себе на плечи, и, подхватив свои вещи, быстро ушел прочь, боясь смотреть в сторону трона. – Дурачок так ничего и не понял,– усмехнулся Дания.– Ты так печешься о нем, а сам твой финн сбежал, стоило лишь прикрикнуть на него, как на бродячую шавку. Не поддаваться на провокации, все эти дешевые оскорбления – часть никогда не надоедающей Хенрику игры, который только и ждал, чтобы Бервальд сорвался. Пока безрезультатно, но датчанин понимал прекрасно, что этим вечером все даст трещину, и заранее предвкушал божественный вкус своей победы. – Т’ не тр‘нешь его. – Может, трогать и не буду, а вот перегнуть через койку и засадить до упора – смогу. О, эти сладостные крики, которыми я буду упиваться, что суждены предназначаться лишь для меня одного, и никогда, слышишь, никогда для тебя… Ты ему не нужен, понимаешь? Страх никогда не соседствует с любовью, это пошло, как и все то, чего ты хочешь между вами. Ты жалок… Может, я буду снисходителен и разрешу тебе постоять возле двери моей опочивальни, чтобы послушать, как малыш Тино «ухаживает» за мной.

❄❅❆

Швеция открывает глаза, отходя от неприятного сна, детально пробудившего в памяти все события прошлого. Ветер набирает силу, воет, как голодный волк, изредка бьет своими порывами и успокаивается, чтобы вновь собраться с силами. А ночное небо над ними черно и безмятежно, вечным Плеядам все равно на двух пусть и необычных людей на холодной и такой далекой от них Земле, лежащих совсем близко и при этом сторонившихся друг друга каждый по своим причинам. Финн не спит: его плечи и спина не расслаблены как прежде, а дыхание не так плавно и размеренно. Тино ощущает взгляд проснувшегося Бервальда, от чего впадает в дискомфорт еще больше, швед позади пошевелился, принимая более удобное для себя положение, и Финляндия вздрагивает от неожиданного звука. Оксенштерна воспринимает это по–своему, он придвигается ближе, и, не дожидаясь ответа на впоследствии прозвучавший вопрос, обнимает Тино одной рукой. – Т'бе х'л'дно? – Н–нет,– запнувшись, отвечает финн, пытаясь при этом отползти в обратном направлении. «Ты знаешь, я прекрасно переношу холода»,– хочет еще добавить он, но слова словно прилипли к языку, так и не сумев воплотиться в полноценные слова, когда большая рука решительно придвигает его обратно – ближе к крепкому, дарящему тепло телу. – Т'гда спи,– шепчет Бервальд, шевеля своим дыханием его волосы.– Я с'грею т'бя от ветра. Тино нервно кивает несколько раз, но нисколько не расслабляется, Швеция хмурится, не понимая, отчего его любимый финн так себя ведет, они ведь отныне одна семья, к чему все это? Их тела соприкасаются максимально плотно, Бевальд готов делиться с ним всем своим теплом, что сейчас рождается где–то в груди и нещадно требует выхода. Тино чувствует от всей этой ситуации дико смущающий его дискомфорт… но не вырывается и не противится, позволяя шведу обнимать его и прижимать к себе.

❄❅❆

Дверь сполна отображала амбиции господствующего владыки всей Скандинавии – высокая, массивная, украшенная железными латами побежденных врагов и бессмысленной абстрактной резьбой по дереву. Тьма уже сгустилась на небосклоне, зажигая миллионы ярких звезд и господствующую среди их россыпи луну; до полуночи оставалось еще около получаса, Бервальд не знал, блефовал ли датчанин или нет, но риска допускать он не собирался. Швед расправил плечи – спина тянула и болела под повязками, поменянными Тино пару часов назад, и служила напоминанием, что ничем хорошим для него это может не кончиться. Дания без раздумий возложил на финна обязанности слуги, даже не замечая его присутствия рядом… до определенного момента, когда все начинало становиться для самопровозглашенного короля на свои места. И с этого самого дня все пошло наперекосяк, если бы не неосмотрительные взгляды Бервальда, его финн так бы и оставался под безопасной вуалью незаинтересованности датчанина. Тино таким не был, он должен находиться в стороне от всех этих всклок, его не должна касаться их личная взаимная неприязнь. Тяжелая дверь открылась – хрупкая невысокая служанка вышла из комнат хозяина, тонкие руки надавили на деревянную поверхность, с трудом справляясь с ее весом. Она держала корзину, в ней тряпки с красными пятнами; девушка прошмыгнула мимо, боясь поднять на Бервальда глаза, и правильно сделала: швед нахмурился, отчего его лицо стало еще более грозным, чем обычно. Оксенштерна перехватил дверь, до того, как она закрылась, и зашел внутрь. Датчанин и тут не уступал своему эго, развалившись сидя на троне с накинутой на него поперек шкурой медведя. Одна нога была перекинута через подлокотник, другая вытянута вперед, в руках он прокручивал кинжал, украшенный драгоценными камнями, отчего рукав сполз до локтя, открывая перевязанное предплечье… свежие повязки, обхватившие поврежденный участок руки всего несколько минут назад. – О, Бервальд!– нагло усмехнулся Хенрик.– Что приперся? Уж кого, а тебя я точно к себе не звал! – Ты пер'вязан… п'лагаю, прих’д Т'но не так уж нуж'н теперь,– озвучил свои мысли с порога швед. Дания лениво перевел взгляд на свою руку и криво улыбнулся: – Да, Ингрид постаралась хорошо… но, признаюсь, у Тино получается лучше, да и отвары у него не горчат. А его пальчики на коже! М–ммм… это что–то непередаваемое, то, что не донесут слова, а только само непосредственное касание. Бервальд остался внешне невозмутимо спокойным, как сугроб – это сравнение вновь пришло в голову Хенрику, а ведь хотелось причинить боль, уязвить, чтобы на миг, но сделать в этой маске трещину и взглянуть сквозь нее на истинное лицо шведа. А потом содрать и разбить ее на мелкие осколки вдребезги, чтобы Бервальд перестал прятаться за ней, чтобы никогда не смел надевать больше, всегда был открытым перед своим господином и никогда не имел возможности спрятаться… разве не это истинное и полное подчинение? Да, этого Хенрик и хотел, желал всеми клетками тела: заклеймить врага морально, прорваться к непокорной душе в этом могучем теле… больше всего на свете, прямо сейчас! Дания неосознанно сжал кулаки в предвкушении, сердце забилось быстрее, гоня по венам кровь с возрастающей концентрацией адреналина. «Я пробью эту броню мышц и костей… доберусь до тебя, клянусь всеми богами!» – с потемневшими глазами думал датчанин.– «Даже если для этого мне придется лишить тебя финна… навсегда». – На что ты готов пойти, чтобы не потерять его, а, Бервальд? Что ты готов заплатить за то, чтобы я не добрался до твоей маленькой мечты, втаптывая его непорочность в грязь и собственную кровь? Ну же, не молчи, ведь мальчишка не всегда будет под твоим присмотром, а я предлагаю взаимовыгодную сделку. – На все,– ответил Швеция, прекрасно понимая, что Дания не оставит Финляндию в покое уже никогда. – На все?– переспросил Хенрик, хотя он расслышал все прекрасно, даже несмотря на пропадающие в речи Оксенштерны гласные – эти слова зажгли в нем невидимый, но вполне ощутимый фитиль. Датчанин убрал кинжал и встал с места, вернее, одним рывком вскочил со своего трона и пошел в сторону Бервальда, такое нервное возбуждение, охватившего тело крупной дрожью, он испытывал последний раз на поле битвы. – Значит, все взамен на неприкосновенность финна?– чуть дрогнувшим голосом в последний раз уточнил Дания, не до конца веря реальности мига. «Это лучше, куда лучше этого заморыша…»– стучит как молотом о наковальню в голове шальная мысль. Вечное соперничество и неутихающая ненависть, побои, наказания, унижения… но никогда, никогда он не смел даже... Бервальд был сильным, высоким, с пылающей неприязнью в глазах, и Хенрик не хотел признаваться себе, что боялся ненароком перегнуть палку, конечно, сделать со шведом то, что ни один мужчина не позволил бы себе, он просто–напросто не решался. А тут сама судьба делала ему подарок! Дания сглотнул, останавившись в полуметре от шведа, радуясь существованию страны Финляндия, их глаза были на одном уровне, и Хенрик понял, что не хочет себя контролировать, резким движением он развернул Бервальда и впечатал его в массивную дверь, швед едва успел повернуть голову, чтобы не врезаться лицом в грубую поверхность. Дания жался сзади, его срывающееся горячее дыхание колыхало светлые волосы на висках Оксенштерны, он почти тараторил: – Зачем мне Тино, если ты можешь предложить себя? Ну же, Sverige, твой мальчик остается без присмотра слишком часто, ты не находишь? А я могу сделать его своим личным слугой… Он будет будить меня по утрам, помогать умываться, одеваться, всюду сопровождать меня. А затем подготовка ко сну,– Хенрик широко растянул губы.– Ему придется раздевать меня, постепенно снимать с моего тела вещь за вещью, и как знать, смогу ли я сдержать себя в столь интимный момент? Такой сладкий, однако…– ладонь Хенрика грубо вела по телу Бервальда, дошла до живота, остановилась,– я приелся этой миловидностью, надоела ласковая покорность, хочу иного, совсем противоположного. Тебя взамен него! Ну, я буду честен. Ему уже плевать, если швед начал бы брыкаться, вырываться из жесткого захвата, и по своему обыкновению прожигать его взглядом, молча обещая скорую и неминуемую кровавую расправу. Он хотел его, кровь бурлила и кипела, отхлынув от головы, насыщая одно единственное место в теле, пальцы сжали со всей силы – до синяков, желая нанести новые отметины. Швеция молчал, лишь сильнее стискивал зубы, а потом в голову пришел вполне разумный рефлекс – вырваться, ударить, как он делал в свое время… получая после этого сполна, но в этот раз отделываться будет не только он. Небесные глаза Тино, улыбающиеся ему из–под светлых ресниц, взглянули на него через дымку воспоминаний, руки прижали к груди букет душистых ландышей, с которых еще струилась свежая роса. – Вот так, Бервальд, правильно… Хенрик шептал с упоением, в его голосе появилась хрипотца, руки, начинающие тискать, болезненно сжали незажившие участки под одеждой и повязками на груди, горячее дыхание обожгло незащищенную воротом шею, мокрые губы нетерпеливо пробовали на вкус некогда еще недоступную кожу. Бервальд скалился, рефлекторно дернулся, но подобный жест только распалил желание Хенрика, заставляя его в очередной раз прочувствовать ценность момента: боги преподносили ему величайшую победу не на поле брани, а в обыденной опочивальне, и он не спешил взять свое, растягивая и обращая миг в вечность. Дания терся о его бедра, наслаждаясь изгибами чужого тела и его теплом, чертовы тряпки мешали, Хенрик мял грубую ткань в руках, жадно вдыхая запах светлых волос на затылке. Швед при этом вполне отчетливо ощущал позади себя вполне естественную реакцию мужского организма. – Тебе не нравится?– сбивчиво и с придыханием шептал ему на ухо датчанин.– Отчего? Но я буду великодушным, думаю, ты этого заслуживаешь… Рука гладила живот, спускалась ниже, и Оксенштерна, сжав зубы, уперся лбом в поверхность двери, не давая никаким звукам сорваться с губ, Хенрик понял это, и ему не нравится – он хотел заполучить все и сразу. Пальцы сжались на самом чувствительном и уязвимом месте мужчины, и Бервальд понял, что тело предает его…

❄❅❆

Тино уже не ощущает дискомфорта от тепла чужого тела, нервозность пропала: ему тяжело привыкнуть к вторжению в личное пространство особенно после того, как это неоднократно пытался делать Хенрик. Однако в действиях шведа нет той яростной настойчивости, от которой отбиться стоило усилий, Бервальд, несомненно, больше и, возможно, сильнее того же Дании, но острого чувства исходящей опасности Тино не ощущает. Он даже позволяет себе рассматривать ночное небо, выискивая среди яркой россыпи знакомые созвездия и планеты, шведу он доверяет, спокойствие, вызванное безмятежностью ситуации, постепенно уносит все страхи и опасения прочь. Руки Бервальда обвивают его, прижимают – Тино только спустя минуты начинает понимать, что Швеция предельно осторожно и незаметно старается притянуть его к себе ближе. Вот уже дыхание чуть треплет пряди на затылке, глаза финна пораженно распахиваются, едва ни с чем не спутываемое тепло касается шеи как раз над выступающей косточкой. Совсем неуверенно, словно Бервальд сам боится своих действий, и если бы в этот миг все мысли Тино не исчезли из его белокурой головы, он бы наверняка подумал, что суровый швед никогда не боялся и это все плоды его воображения. Но поцелуй вполне реален, заблуждение, что Финляндия спит, крепко обосновалось в голове Оксенштерны. – Iaj Alskar Dej,– движутся в тихом признании эти губы, и дыхание Тино сбивается.

❄❅❆

Шнуровка развязана у обоих, некогда подпоясанная ею одежда лежала возле ног на полу бесформенными тряпками. Хенрик с нечеловеческим упоением наслаждался натянутой покорностью Швеции, а приглушенные звуки, что тонули меж плотно сжатых губ и зубов, заставляли трепетать, как это не делала ни одна мелодия. Он буквально вжимал Бервальда в массивную дверь, стараясь покрыть как можно больше напрягшегося от грубого обращения тела, швед стойко терпел, гадая, на сколько хватит горластого датчанина. – Не будь такой льдиной,– стонал ему в ухо Хенрик, подаваясь бедрами грубее и беспорядочней,– я заставлю получить тебя удовлетворение от бытности ведомым и покорным чужой воле, ты привыкнешь, тебе понравится… Тихий неуверенный стук исходил с противоположной стороны массивной двери, оба замерли, понимая, кто это был. – О, как интересно,– мурлыкал Хенрик, кладя подбородок на плечо Бервальда,– мы так увлеклись друг другом, что забыли о малыше Тино, он ведь как раз должен был придти, чтобы… перевязать меня. Откроем ему дверь, а, Швеция? Пальцы Дании оторвались от жара и влаги бедер, легли на поверхность двери, немного надавили, отчего мышцы под кожей видимо напряглись, но не настолько, чтобы приоткрыть – игры продолжались. – Т’бе нуж’н я, не он, ты д’бился св’его. Прекр’ти,– с трудом придавая голосу невозмутимость и избавляя его от дрожи, сказал швед,– не з’бывай наш угов’р. – Уговор, да, но ведь я согласился не отбирать у тебя невинность этого мальчишки, однако, что я нарушу, выставив нас сейчас на обозрение его милых глазок? Снова слышится стук – Тино не мог войти, пока не получит разрешения, которое Дания давать ему не собирался. Присутствие Финляндии так близко для шведа значило многое, пусть и за толщиной и непроницаемостью двери. Сдерживаться трудно, Хенрик развязно провел языком по щеке Бервальда, оставляя на коже широкую мокрую дорожку, пальцы с острыми ногтями впились в спину, разрушая заживающую корочку под переплетением повязок. Запах крови прян, он возбуждал, от него у датчанина совсем сносит не без того хрупко закрепленную крышу, Хенрик зарычал как дикий зверь, впился зубами в чувствительный изгиб между шеей и плечом, ногти оставили борозды, темп фрикций стал нещадным – Бервальд громко застонал от ощущений, пронизывающих нервные окончания тела. Удовлетворенно хмыкнул Дания: это то, на что он рассчитывал, оставалось надеяться, что у Тино достаточно острый слух и богатое воображение. Швеция закрыл глаза, перед веками любимое лицо: это помогает ему терпеть происходящее, главное, финн был по ту сторону двери, а не по эту… Боги его любят. Хенрик думал об этом, изливаясь семенем и ставя тем самым клеймо победителя, мышцы расслабились от приятной неги, ему уже все равно, что Бервальд грубо отпихнул его от себя, а светлые глаза горели ненавистью. – Были бы эти чувства во время соития… да, Бервальд, мне еще многому предстоит тебя научить,– Дания зачесал на затылок пальцами светлые пряди, его взгляд на теле Оксенштерны выражал не только физическое, но и глубокое моральное удовлетворение от проделанных действий. – Не б’дет б’льше нич’го,– лаконично ответил Швеция.– Усл’вия вып’лнены. – А что если мне понравилось, а, Sverige? Если мне мало?– огонь вспыхнул уже в глазах, стирая поволоку.– А финна твоего я трогать не буду, раз уж мы договорились… но моя личная стража хорошо выполняет свою работу. Не заволочь ли мне милого Тино к ним на ночь глядя, м–мм? С удовольствием понаблюдаю, как они с ним развлекутся, право слово, даже за золото такой красоты не найдешь. Бервальд с ужасом понял, что его возлюбленный никогда не будет в безопасности, пока они находятся под этой уничижительной интервенцией, и Тино не спасет даже он, пока это похотливое чудовище будет питаться их страхами. Он еще не накопил сил, чтобы выступить против завоевателя, но они могут рискнуть и сбежать. Пусть это трусость и не слишком возвышенная история, о которой будут слагать оды потомки, но не стоит обсуждения и порицания то, что может подарить ему и Финляндии желанную свободу. За нее он готов пожертвовать даже чем–то большим, чем собственной честью.

❄❅❆

Швеция тоже вздрагивает, понимая, что белокурый юноша не спит и, вполне вероятно, слышал и ощущал неосторожное и спонтанное выражение его чувств. Финляндия чувствует, как руки вокруг него напряглись, словно не решаясь отпустить и одновременно опасаясь пережать, дыхание на шее на короткий миг задерживается. – Бервальд… ты что–то сказал?– ненавязчиво переспросил Тино. – Я т’бя разб’дил?– спрашивает Швеция. – Нет… ой, то есть да, я уже почти задремал…– хихикает с некой нервозностью финн. – Мы мн’го прошли, ты уст’л, надо отд’хнуть,– заявляет после несколько секундной паузы Оксенштерна, его широкая ладонь ложится на светлую макушку Тино, гладит по мягким и растрепанным от ветра волосам, призывая расслабиться и последовать его совету. Финляндия не ожидает такого ласкового жеста от столь сурового воина, хотя шведский он понимал в достаточной мере, чтобы со значением трех простых слов не возникло проблем. Предайся он сну в тот момент, мягкие движения донесли бы до него позже весь смысл и без слов, не скажи Бервальд ничего, он понял бы все и без этого. Воспоминания в голове ярки и оттого свежи.

❄❅❆

Тино ждал его: швед наткнулся на него почти сразу, как только тяжелая дверь открылась. Прислонившись к каменной кладке, Финляндия сидел на полу, обхватив себя руками, едва завидев Оксенштерну, он встал на ноги. – Я знал, что ты у него, услышал твой стон… он сделал тебе опять больно?– в глазах появилось сочувствие.– В смысле… я ведь могу помочь, просто скажи, что он сделал, у меня есть готовые ингредиенты, приготовление займет немного времени. – Ну же ответь,– глумливо ржет Хенрик, внезапно возникая вслед за Швецией и не имея желания пропускать спектакль и желая принять в нем непосредственное участие,– или не можешь? Вроде как твой рот я пока не использовал. Тино неприязненно хмурится, светлые ресницы хлопают, фраза ему до конца непонятна, Дания часто нес околесицу, особенно когда напивался, однако в этот раз он на удивление был трезв. Между светлых бровей залегла неглубокая морщинка, финн смотрел то на Хенрика, то на Бервальда, один довольней, чем обычно, глаза горят, другой же тих и напряжен, оба разгорячены и растрепаны. – Пойд’м,– лишь сказал ему швед, Тино послушался – присутствие Дании внушало ему не меньший дискомфорт. Швеция сделал шаг, другой; во тьме, разгоняемой лишь факелами, от взгляда Финляндии не ускользают незначительные изменения в некогда статной походке – хромота делала ее несколько неуклюжей. «Неужели этот сумасшедший сделал что–то с его ногами?»– беспокойно подумал Тино, разглядывая Бервальда. На его глазах темная капля опустилась по коже из–под штанины, пропитывая льняную ткань, финн вспомнил слова датчанина, и шокирующее понимание озарило его сознание подобно молнии. – Да, Оксенштерна, надеюсь, малыш Тино достаточно милосерден, чтобы после случившегося ответить на твои жалкие чувства. Но не переживай, у меня ты всегда можешь найти утешение,– а Дании все весело: он предельно доволен собой и сложившейся ситуацией. Он с усмешкой наблюдал за тем, как финн оказался рядом со шведом и стал помогать ему при ходьбе. Что же, он мог и ошибаться. Бервальд покосился глазами на Тино: на щеках румянец, но руки на его предплечье сжались сильнее, едва Швеция вздрогнул от неудачного шага. – Т’но… – Все в порядке. Просто я не представлял, что он способен на такое,– на секунду лицо Финляндии исказилось ненавистью.– Я знаю и верю, что когда–нибудь мы станем достаточно сильными, чтобы отплатить ему за все. Швед мягко улыбнулся сам себе – его мальчик понимал все, хотелось притянуть его к себе и крепко обнять, но так редки были мгновения, когда Тино вел себя с ним так свободно, это было чем–то хрупким, что так неприятно было рушить. – Поэт’му я хочу пок’нуть этот замок. И ты пойд’шь со мной,– невозможно устоять и не накрыть эту теплую руку своей, Тино дернулся, но не вырывался.

❄❅❆

– Надо было мне прийти раньше,– внезапно тихо, словно озвучивая мысли, говорит Тино,– я задержался в конюшнях, это из–за меня он сорвался на тебе. Зачем ты вообще пошел к этому saatanan sika?.. Бервальд молчит, не зная, что соврать и одновременно опасаясь реакции на правду, он прижимает любимого финна к себе, утыкается носом в его светлые волосы. Теплая ладонь Финляндии ложится на его запястье, легонько и неуверенно сжимает, будто сам Тино тоже чувствует неловкость не меньшую, чем Оксенштерна. – Скажи…– просит он, Швеция не может видеть, но хочет и представляет, как страна в его объятиях чуть улыбается и на пухловатых щеках появляются такие милые ямочки.– Ты ведь мог дать отпор, я никогда не поверю, что ты хотел этого... с ним. Молчание снова служит ему единственным ответом, лишь только эти сильные руки обхватывают крепче, такой большой и вечно суровый, сейчас Бервальд напоминает Тино не льва или медведя, а ребенка, который был зациклен на желании не отпускать что–то для себя дорогое и при этом игнорировал все просьбы и наказы взрослых. – Не х’тел, но он отн’л бы тебя у меня,– отвечает Оксенштерна, и Тино понимает, что отступать ему некуда.– Я б’юсь этого б’льше все’го. Видимо, мысли шведа аналогичны: Финляндия пораженно выдыхает от неожиданности, когда Швеция нависает над ним огромной скалой и… целует в губы, не в силах сдержать особо острого порыва. Первые мгновения Тино растерян, он не понимает, что началось секунду назад и продолжается сейчас, широко распахнутыми глазами невидяще смотрит перед собой, звезды на черном небосводе смешиваются круговертью, а руки на затылке и вокруг талии словно пытаются слить их тела в единое целое. К финну с запозданием возвращается рассудок, он упирается ладонями в широкие плечи, разрывает поцелуй, хрипло вдыхая недостающий опустошенным легким холодный воздух. – Бервальд… прекрати…– выдыхает Тино, однако прикусывая нижнюю губу от ласки горячих губ на вытянутой шее. И тут швед замирает и останавливается: чем в данную минуту он отличается от Дании, одержимого похотью? Оксенштерна отстранившись, смотрит на раскрасневшегося юношу под собой, на его растрепавшиеся и разметавшиеся по смятой траве волосы, большие блестящие глаза, которые сейчас не глядят на него. Хотел спасти его от разврата Дании, а вместо этого сам едва не предал грязи этого ангела. Ненависть на самого себя и собственные действия затопляют сердце, кулаки сжимаются, мышцы у висков видимо напрягаются, и это не скрывается от Тино. – Ты… сделал это для меня?– совсем тихо и неуверенно спрашивает он, тем самым разрывая тишину, систематично нарушаемую лишь трелью кузнечиков. Финн прекрасно все понимает, едва вспоминает внезапно начавшиеся посягательства Матиаса на себя и тяжелый взгляд Бервальда всякий раз, когда датчанин начинал сокращать между ними дистанцию, и этот молчаливый диалог взглядов между ними двумя в те моменты. Снова молчит не без того немногословный швед, не решаясь встречаться взглядами, Тино позволяет себе грустно улыбнуться и тянет к нему руку, прижимает ладонь к гладкой щеке, разворачивает к себе, заставляя взглянуть на себя вновь, кончики пальцев убирают с лица упавшие светлые пряди. От этого жеста у Бервальда щемит в груди, он накрывает его руку своей, не может сдержаться и трепетно целует раскрытую ладонь, исступленно прося прощения за едва не совершенную ошибку. – Да кто же сказал, что ты сугроб…– шепчет Тино, чувствуя, как к глазам подступает непонятно откуда возникшие слезы: подобная забота трогает, никто раньше не считал нужным идти на такие жертвы ради него, и уж он точно не ждал подобного от сурового шведа. Бервальд хмурится, едва завидя мокрый блеск на светлых ресницах, озабоченность отчетливо проявляется на его лице: – Что т’кое, я сд’лал тебе б’льно? – Нет… – М’жет, х’лодно? – Да, Бервальд, мне холодно,– тихо шепчет Тино. Пусть это неправда, но Финляндия готов притвориться и соврать ради ощущения теплого и пышущего надежностью тела позади себя. Возможно, он снова услышит те самые три слова, если будет лежать тихо и смирно, а может когда–нибудь сам смущенно пролепечет «Mina rakastan sinua» в ответ. Эта мысль сейчас не казалась такой дикой и абсурдной. А этой ночью ему снится сон, который наутро он, правда, забудет: в расплывчатых образах ему предстанет небольшой и уютный дом, непонятное маленькое белое существо, с задором носящееся из комнаты в комнату от мальчика в морской форме. Тино будет плохо понимать, что это значит, но стоящий рядом мужчина, очень похожий на Бервальда, развеет все его сомнения, приобняв его за талию, тонкий ободок кольца на безымянном пальце оставит длинное многоточие в их будущем…