Les Memoires Blessees (сборник)

Его глаза были полны глубины бездонного моря, что давно хранит в себе скорбь обломков кораблей и ушедших, одиноких душ. Он неотрывно смотрел в темноту ночи, безмолвный, отрешённый, позабыв обо всей Вселенной. Я подошла ближе и безуспешно вгляделась во мрак израненной ночи, задаваясь вопросом, что же он видит в безлюдных, безликих улицах; что он видит в холодном, равнодушном ветре, разрывающем поникшие деревья. Увядшие листья разлетались в нелепом танце, а ветер, их незримый кукловод, глухо выл, и в крике-плаче его слышалось отчаяние сразу нескольких одичавших волков. Его глаза были полны усталости осеннего неба, скрывшегося за свинцовыми облаками и разверзшегося дождём. Он такой же — скрывшийся в себе, потерянный, тщетно запирающий все двери в неравной борьбе с озверевшим ветром. Он будто застрял в этой осени, скорбной и до жути холодной, потонув в груде увядших листьев, застыв в замёрзшей воде, затерявшись среди прозрачных теней. Я коснулась его руки, холодной, как лёд, и стиснула своими тёплыми пальцами, словно бы хотела вдохнуть через этот жест в него жизнь. Неровный вздох вырвался из его груди, пронзая тишину холодного оцепенения. Я осторожно прижалась к нему, пытаясь разрушить глухие стены отчуждённости, возведённые им. Он словно пытается скрыться от всего мира, похоронив в себе весь свет и наивную радость. Скрыться от всех, кто был дорог. И от меня тоже. — Что ты видишь там? — прошептала я, не отрываясь от созерцания осенней природы, умирающей и печальной. — Что ты видишь? Федерико стоял здесь же, рядом, такой же обманно близкий и такой же невыносимо далёкий. Его дыхание оседало туманом на стекле, чтобы потом необратимо растаять. Он дышал судорожно, надрывно, словно вот-вот сломается под тяжестью глубокой скорби. Лицо полосовал ледяной ветер, высушивая последние капли слёз. Я ощущала, как в душе расцветает свербящая боль-жалость за него, и прижималась ещё сильнее, отчаянно желая, но не зная, не предполагая, как его утешить. — Я вижу, — отозвался он, и его голос звучал столь горько и тускло, что разрывалось сердце. — Вижу… Вижу, как всё умирает. Всё, — он качал головой, словно бы желая отрешиться от ужасной картины, укрыться от неё. — Всё не вечно, Людмила. Даже природа, — в уголках его губ затаилась горестная усмешка. Я замерла, чувствуя нервную дрожь от его слов, и отчаянно замотала головой. Глядя в тёмную, мрачную ночь, рассматривая печальную луну, окружённую миллиардом звёзд, — но всё равно бесконечно одинокую и не похожую на них, — я искала нужные слова, чтобы возразить Федерико, сказать, что он ошибается. Я хотела сказать… да что угодно, лишь бы умолкла эта невыносимая скорбь в его груди. Чуть поворачивая голову, но не смея смотреть прямо, я осторожно следила за ним, за его полуприкрытыми глазами, где не было видно блеска жизни и радости, за его плотно сжатыми губами, не позволяющими вырваться наружу резким всхлипам. — Но, Федерико, — негромко, даже, наверное, слишком тихо возразила я, ещё сильнее стискивая его пальцы, отчего он вздрогнул. — Ведь она умирает лишь для того, чтобы вновь возродиться. После осени и зимы всегда следует весна, а за ней — лето. Вновь жизнь играет своими красками, звуками, ощущениями. Настанет и твоя весна, твоё лето, когда боль покинет тебя, — мой голос звучал тихо-тихо, глухо-глухо, но я, зачарованная мрачной горечью ночи, продолжала говорить, пытаясь верить, пытаясь вселить в него ту же слепую уверенность, что пробуждала в себе… — Федерико? — я внезапно ощутила, что мои слова хоть и льются вечно живой рекой, но всё же их нет, их никто не слышит, и они уходят в пустоту, заглушённые глухим плачем ноября. Я умолкла и тревожно оглянулась на него, когда смутный страх пронзил холодной своей стрелой. — Феде, ты меня слышишь? Эй?.. Он бессильно сжимал мою руку, ослабевший, унылый, а другая его рука легла на лицо, сокрыв от меня погасший взгляд юноши. Федерико стоял, окутанный вечностью молчания, и его плечи ссутулились, будто под тяжестью невыносимой ноши. Я стояла и безмолвно смотрела на него, и мне казалось, что передо мной стоит не двадцатилетний юноша, исполненный наивности и света, а старик, уставший и измождённый. Казалось, будто его каштановые волосы тронула седина, а за плечами уже был пятый-шестой десяток. Я сжимала губы, чтобы вновь не заговорить, пытаясь хоть как-то смягчить его боль, притупить пылающую в сердце скорбь и навсегда избавить от этого ощущения потерянности и потери. Сейчас слова мне казались лишними, бессмысленными и бесполезными, как пустой кошелёк в руках у бедняка. Я чувствовала, как душу терзается невозможность помочь, оставляя внутри что-то такое горькое и далёкое, отчего непреодолимо хотелось плакать. — Ты не понимаешь, Людмила, — прозвучало в ответ после бесконечного обречённого молчания. — Ты не понимаешь… Это всё лишь утешения, ведь боль не может просто так исчезнуть… — он слегка дрожал, бесшумно всхлипывая; его рука теперь сжалась в кулак, и на фоне бледной коже резко выделялись очертания вздутых вен. — Если бы это могло пройти, — шептал он срывающимся голосом, — то прошло бы ещё год назад, два, три… Прошло бы через некоторое время, после того, как началось. Но пять лет — согласись, это слишком много… — грустно и невозможно смиренно выдохнул он. Мои собственные глаза уже наполнялись слезами от горящей жалости и разлившей в груди, будто краска, смешанная с водой, горечи. Поднимая в своих дрожащих ладонях его руку, я прижала её к груди, ощутив, как отчаянно колотится собственное сердце. — Н-нет, — промолвила я, но слово дрогнуло, будто бы вода, потревоженная резким касанием. Сглотнув, я слепо смотрела вдаль, в ту самую холодную и безжалостную осень, прикрыв глаза и молясь о правильных словах. — Ты просто был совсем один, тебе некому было помочь… Сейчас я с тобой, Федерико, слышишь? Я, — мой шёпот разливался тусклой надеждой, и я пыталась говорить громче, силясь докричаться до него, оглушённого безмолвием. — Я помогу тебе. Раздели со мной боль свою, Феде, хоть отдай её мне всю, но вместе мы справимся, справимся, — голос возрастал, сбиваясь, срывался до крика, но на последней высокой ноте предательски дрогнул от подступивших слёз. Я молчала, часто и прерывисто дыша, молясь, чтобы Федерико услышал меня. Он по-прежнему стоял рядом с непроницаемым лицом, задыхаясь в своём горе, но не в силах его унять. Его глаза были полны скорби всей Вселенной, оплакивающей потерянных душ. На лице застыла маска печали, печали глубокой и неизмеримой. Я смотрела на него, вглядывалась в его карие глаза, очернённые темнотой угасшего дня, и они казались намного лет старше лица. Я не знала, что сейчас поможет ему, что хоть немного утешит, но безумно этого хотела. — Знаешь что? — меж тем спрашивал он, вслушиваясь в пронзительные крики не спящих птиц, одиноко и покинуто пролетавших где-то рядом. — Я ведь тогда тоже был не один. Меня окружали люди, много людей, знакомых и не очень, любящих меня и нет, но тем не менее я был одинок. Я словно жил среди теней, Людмила, теней, которые исчезали безнадёжно в ночи, и, сколько я ни звал их, выкликая имена и моля побыть со мной, сколько ни вглядывался безуспешно во мрак, они не отзывались, — настолько острая горечь пропитала каждое слово, что оно превращалось в камень, побывший в огне, — горячий, но стремительно остывающий. Слова эти тяжело падали в душу, разрывали её, тяжким грузом оседая в сердце. — Они были со мной, да, но в то же время этих людей будто бы никогда не существовало. Что же ты хочешь от нынешнего момента, Людмила? — его вопрос требовательно и надрывно вырвался из уст. — Что? — он стремительно вырвал свою ладонь из моей и закрыл лицо теперь обеими руками. Я молчала, неподвижно стоя возле него и кусая до крови губы. Федерико был рядом со мной, растерзанный своей бедою, был почти на грани, а я замерла в оцепенении, по-прежнему прижимая руки к груди, одинокая и жалкая, затуманенными пеленой слёз глазами смотря сквозь окно, сквозь эту улицу. Я спрашивала себя: а что я смогу сделать теперь, что скажу, мысленно кричала и в бессилии ругалась, но, однако, не находила ответа на свой же вопрос. Я хотела разубедить Федерико, заверить его в том, что есть люди, которые его никогда и ни за что не бросят, что он не один на этом свете… Но боль замкнула его слух, он сейчас был глух к моим словам, и я ощущала, как разрастающееся отчаяние пожирает меня живьём. Мне так нужно было объяснить всё в двух кротких, мудрых словах, но в тот миг их для меня не существовало. Я развернулась к Федерико, резко, порывисто, шевеля губами, но ничего не говоря. Рядом со мной находилась взрослая душа, помещённая в юное тело, а я не ощущала себя ни тем, ни другим, чтобы подобрать нужный ключ к его сердцу. Я была сейчас слишком юной, чтобы говорить глубокими, правильными словами, как умудрённая опытом старая женщина, но одновременно слишком взрослой, чтобы тонко и ясно, как ребёнок, понять по-своему его состояние и сказать что-то детское, наивное, но непременно греющее душу. Золотой середины для этой ситуации не существовало. — А ты видишь эти тучи, Людмила? — вдруг окликнул меня он, вырывая из угрюмых размышлений. Я моргнула, фокусируя взгляд, и увидела, что руки Федерико теперь упираются в подоконник, а сам он — восхищённо, но как-то печально — смотрит на небо. Я взглянула вверх, но ничего не увидела — чёрные тучи сливались с небом, и лишь на фоне бледной луны выделялись их мрачные очертания. — Эти тучи… Они ведь похожи на меня, правда? Такие же одинокие, несмотря на своё бесчисленное окружение, и такие же затерянные среди остальных, ищущие свой дом, но не находящие его, и поэтому вечно странствующие по небесам, — он страстно и даже как-то фанатично глядел на небо, отчего становилось не по себе. — О, нет, это определённо, мы похожи… По телу прошлась нервная дрожь, и я, изо всех сил вцепившись в его руку, потянула Федерико вглубь комнаты, пустой и мрачной комнаты, лишь бы подальше от окна. — Нет, Феде, — шептала я срывающимся голосом, тщетно таща его вслед за собой, когда он наконец-то поддался. — Ты нисколько не похож на них. Тучи одни, да, но они всегда такими были. А ты рядом со мной, рядом с остальными… Ты не один, Феде, и никогда, теперь никогда одиноким не будешь. Поверь мне, — умоляла я, но мой голос звучал всё тише и тише, ломаясь от боли и угасая от усталости. — Не один… — как загипнотизированный, бормотал Федерико, пока я уводила его прочь от окна и угрюмых туч, прочь от боли и страданий. Он слегка дрожал, пока ложился на кровать, чтобы позволить утешающему сну объять себя. Я прилегла рядом, по-прежнему не отпуская его руки, и, закрыв глаза, продолжала беззвучно его утешать. — Не один, но всё же одинок… Одинок, понимаешь, Людмила? — его голос почти растворился в мягкой тишине ночи и усталости, но юноша всё ещё слишком сильно и отчаянно сжимал мою руку, что-то горько говоря в полусне. Я лежала рядом, находя своё утешение в тепле его тела и медленно погружаясь в глубокий, но печальный сон, и говорила, говорила, говорила ему что-то, умоляя отречься от своей боли, хотя он меня уже не слышал, и слова летели в пустоту, бесполезные и ненужные. — Теперь не одинок, Феде, — отрешённо шептала я, почти растворившись во сне. — Я с тобой, я тебя не брошу. Я… никогда… тебя… не брошу… — но слова глухим эхом звенели в ушах. Медленно-медленно ступала по городу ночь, голосами неспокойных птиц и тревожных людей напевая тихую, горестную песню, но её, как и скорбь опечаленных людей, никто не слышал.