Чёрное в белом

Дом устремлялся в ночь. По коридорам растекался сумрак, тускло светили лампы в пустовавших комнатах, которых было слишком много для одной семьи. Хаширама шёл вперёд, краем уха подмечая, как удаляются, затихают бубнящие голоса его советников. Они полуночничали которые сутки, беседам не было конца и края. Смысла в них также не было, но совету больно чувствовать себя незначимым — потому глава Сенджу не мешал. У него имелись свои проблемы, которые требовали решения. Двери беззвучно раскрывались и закрывались по мановению руки, пока не привели в одну из самых дальних комнат. «Белая Зала». Так называли её родители. Когда Хаширама был маленький, здесь проводилась часть бесчисленных церемоний, которые составляли Традицию. Всё это нужно, чтобы держать людей в спокойствии и порядке, делать их верными, делать их общными — чтобы они благоговели, робели и бились насмерть. Придя к власти, Хаширама отменил почти все ритуалы, кроме самых нужных. И не ввёл новых — а просто стал первым, первым во всём. Первым выходил на бой, первым распахивал настежь окна, когда приходила весна, первым радовался, первым скорбел, первым сжигал, первым строил, первым вставал, первым позволил считать себя честным. Люди прикрыли глаза и молча склонили головы. Вскоре «Белой Залой» перестали пользоваться по назначению. Она превратилась в склад — сюда относили непригодные в обычном быту вещи: дорогие подарки союзников, нерасшифрованные свитки, подобранные трофеи, атрибуты торжественных церемоний. Посередине возвышался парадный доспех. Если сюда проникало солнце, то оно красиво играло в начищенных до блеска пластинах, оживляло узоры и богатые элементы убранства. Но носить эту тяжёлую и неудобную раковину Хаширама не любил — декоративности в ней было хоть отбавляй, но об удобстве никто не задумывался. Сейчас, окинув взглядом комнату, Сенджу задержался на них ненароком. «Есть же такая традиция, — вспомнилось ему, — оставлять хранимые Домом доспехи рядом с постелью больного воина, чтобы тот быстрее излечился». Внимательно осмотрев гравировку с символом клана, он опустил глаза ниже. «Только этому воину они должны приносить не избавление, а муки». Белая Зала не зря называлась такой — гамма соблюдалась во всех предметах обстановки. Стены украшали свитки с пейзажами, исполненными в тончайших оттенках белого. Гостям из снежных стран везде здесь чудился холод. Хаширама не знал снега и ничего не ощущал. Он всегда выделялся на фоне этой комнаты своим смугловатым цветом кожи и тёмно-каштановыми волосами. Но чёрное пятно на полу настолько противоречило пространству, что, казалось, поглощало собой его часть. На большом белом футоне можно было растянуться вдоволь и даже лечь поперёк, но Мадара съёжился посередине. Во сне он обхватывал себя руками — его бил лихорадочный озноб — дышал прерывисто, неспокойно. Иногда Учиха шептал что-то абсолютно неразборчивое. Хаширама прислушался — нет, на технику не походило. А даже если и была она, у больного не хватило бы сил сломать печати Мито хотя бы на четверть. Но этот шершавый, шелестящий шёпот навевал странное ощущение, он разбегался, расползался, заполнив комнату цепочкой дрыгающихся «ш-ш-ш». В таком состоянии Мадара пребывал с того момента, как его приволокли сюда пару дней назад. Перевязали, начисто выстирали чёрную одежду, надели обратно, чтобы чёрной фигуркой, вырезанной из бумаги, поместить в белую комнату. Острые локти выступали из рукавов, по подушке разметались волосы. Глаза были плотно закрыты, веки дрожали — ходили ходуном глазные яблоки. «В этих глазах — тьма, — почему-то подумал Хаширама, — они были бы ещё безумнее сейчас, на лице более белом, чем обычно». Из тела Учихи словно выпустили всю кровь. Кожа сливалась с бинтами, с футоном, как если бы хотела замаскироваться, но чёрная одежда, чёрные волосы не позволяли. «Чёрные мысли». Хаширама подошёл ближе, опустился рядом, подбирая полу бело-зелёной юкаты. Ситуация необычней некуда: спящий, больной и живой враг. Хаширама не понял, что тогда произошло. Шестеро в разведке, их — тоже шестеро, напоролись друг на друга. Мадара выступил вперёд, «этот враг — мой». Его товарищи отошли назад. Расстановка совершилась мгновенно, и лидера Сенджу поймали. Сколько раз он прежде попадался в гендзюцу, Хаширама не знал. Независимо от результата, жертва не запоминает, как раскрывается перед ней красный цветок. Поэтому, когда вспыхнула радужка, от которой нельзя отвести взгляд, и по ней побежали чёрные клинья, тело охватила дрожь. «Чёрт, попал я», — еле слышно сверкнуло в голове, пока руки складывали печати, только-бы-успеть-до... Веки дёрнулись, и шаринган погас. Его место заняла темнота, взгляд стал непрогляден и пуст, не выражал ничего. Хаширама не уверен, видел ли враг что-нибудь до того, как его подкосила боль и он рухнул на землю. Двое в плащах с символом Водоворота шагнули вперёд, быстро сложили печати. Светящаяся цепь обвила поверженного, глаза закрыли шоры. Двое из Учих дёрнулись, но потом резко отступили, и группа, воспользовавшись заминкой, скрылась в лесу. «Трое из них не готовились к бою, — отметил Хаширама, — шарингана в глазах не было». С тех пор Мадара блуждал на грани, не приходя в сознание. Двери распахнулись, из зала один за другим стали выходить люди. Хаширама ускорил шаг, обгоняя и выходя вперёд. Он устал после долгого заседания и вовсе не желал обсуждать сторонние проблемы. Хотелось переодеться — пальцы машинально оттянули ворот парадного кимоно — и на полчаса остаться наедине со своими мыслями. Сенджу поравнялся с пожилым медиком Хидео и краем уха уловил: «Удача, какая удача... Удача...» Старик, нашёптывая самому себе, отстранённо брёл и вздрогнул, когда Хаширама мягко взял его за плечо. — А, это ты, Хаширама. Удача, какая удача... — Ты о чём? Хидео вскинул глаза, вдруг наполнившиеся совсем не старческим блеском. В них сквозило нетерпение. — Учиха. Да, Учиха. Поимка врага пока была затронута вскользь, но взволновала абсолютно всех. Перейдя на другую тему, Хаширама ещё долго улавливал шуршание одежды и звонкое «ч-х-аа-ч-х», переходившее от одного к другому. Учиха здесь. — Да. Но мы всё ещё не знаем... — Прикажите убить, Хаширама-сама. Хаширама опустил руку, развернулся и пошёл по коридору дальше. Медик неловко засеменил за ним. — Прикажите... — Ты из ума выжил, — спокойно ответил Хаширама. Снизу вверх Хидео смотрел на чёткую линию его подбородка, гладкое лицо без гневливых морщин. — Ты предлагаешь мне просто так убить лидера соперников и сильнейшего воина. Хидео засеменил быстрее, забирая то вправо, то влево, словно приплясывал. — Но такая удача! Мы сможем провести эксперимент по объединению, о котором мечтали столько лет! И, удача, какая удача, он всё равно умрёт, скоро, в муках. Поэтому раньше ли, позже... — Замолчи. Это не те сведения, которые надо знать остальным. Хаширама остановился, пропуская всех вперёд. Он стоял неподвижно, пока Хидео не потянул его за широкий рукав, нагибая ниже, к себе, а сам потянулся к уху. Каштановые волосы мазнули по морщинистой щеке. — Наши врачи обследовали его, — свистяще шептал Хидео, — Учиху. Ощупали с ног до головы. То пробовали, это, они не знают, как остановить болезнь. — Постарайтесь ещё раз. — И я не знаю! — медик нервно повысил голос, на секунду замолк, жуя губами, а потом заговорил снова. — Это его учиховская суть мстит, жрёт заживо. Губит проклятая кровь. Прикажи убить. Удача, удача, удача... убьём, вскроем и узнаем, всё узнаем... Горячий шёпот щекотал ухо. Хаширама поморщился и выпрямился, стряхивая с себя руку. — Нельзя, — сказал он старику, который, судя по глазам и бормотанию, снова ушёл в исследовательские мечты, где скальпель режет, режет и режет тело, добираясь до самой сути. Сенджу уже отошёл, когда советник окликнул его. — Учихи, — громко сказал он. — Учихи бы думать не стали. Хаширама помнил, как осторожно двигалась Мито, расставляя защитные печати. Она спокойно творила свою работу, но старалась ни на сантиметр не приближаться ближе положенного. Словно что-то отталкивало её. Предчувствие гибели и нежелание прикасаться к умирающему? Или ощущение чего-то чужеродного, не принадлежавшего этому месту? Сенджу вгляделся в лицо больного. Мадара сильно похудел, щёки впали, выступили скулы. На таком близком расстоянии кожа казалась совсем тонкой, на горле синевой проглядывала сетка сосудов, лимфоузлы вспухли. Хаширама невольно положил ладонь на горло — горлышко, хрупкое. Захоти, и лидер одного из сильнейших кланов задохнётся, как хилый котёнок. Рука задрожала, инстинктивно сжалась: ненужная ситуация разгорячила ненужные желания. Приоткрыв рот, Мадара хрипло задышал — это заставило быстро опомниться и ослабить хватку. Взгляд скользнул ниже, в раскрытый вырез юкаты, где виднелся белёсый шрам. Хаширама дотронулся до него, и вспомнил. Его удар, давным-давно. Пальцы машинально коснулись полосы. Похоже, на такой коже раны затягиваются долго — непривычно долго с точки зрения Сенджу, на котором всё заживало, как на собаке. Смуглая рука на бледном теле смотрелась темнее обычного, больше: Учихи всегда были жилистее и уже в кости, к тому же дни без сознания сильно истощили Мадару. Хаширама спускался ниже, растопыривая пальцы, пропуская сквозь них крупный шрам и несколько мелких, которые показались позже. В голове появилась странная мысль: «Учиха хвастался, что его редко задевают. Касаются только самые сильные. Все ли раны на нём оставлены мной?» Под ладонью быстро стучало сердце, гнало по жилам жизнь и отраву, которая не давала подняться. Это сделал с ним шаринган, он сам? "Его терзает жажда, которую не утолить", — рассказывали пойманные Учиха. Хаширама не раз слышал легенды о Великом Рикудо Сенинне. И о его сыновьях, которые поделили между собой умения и чувства предка. Хидео говорил, что, если снова соединить две части, можно обрести невероятную силу древних времён. Сенджу снова поднял глаза к лицу пленника, к плотно сомкнутым векам. Неожиданно в ритм пульсации под рукой мелко задрожал пол. Зазвенели сложенные одна в другую чаши, заскрипела мебель, со стола посыпались вещи, загремели пластины доспехов. «Всеми силами копил чакру, значит, — подумал Хаширама, увидев, как Мадара напрягся, но не спешил двигаться. — Теперь пытается прорваться сквозь печати Мито. У него не выйдет». Но тут Учиха распахнул глаза. Хаширама сдержал себя от рывка, зная, что в таком состоянии он не сможет активировать шаринган. Мадара молча и бездвижно смотрел перед собой. Он смотрел на своего врага безо всякого выражения. Нельзя было понять, о чём он думает, глядя на человека, которого всю жизнь хотел победить. Хаширама смотрел в ответ, где-то в глубине себя понимая, что давно хотел взглянуть в глаза противника без опаски и попробовать... Но любая попытка даётся тяжело, за любую промашку и послабление надо платить. На чёрной радужке нельзя разглядеть зрачок, он появляется только вместе с алым, контрастируя. «Не может быть». Калейдоскоп крутился медленно, словно с неохотой. Лепестки чёрно-красного цветка собирались через силу. Дорогие чаши затряслись звонко-звонко, лопаясь одна за другой. Доспехи с грохотом рухнули, громыхая покатился шлем. «Ещё два дня назад его считали мертвецом, а он прятался... И скопил достаточно чакры, чтобы прорваться». Хаширама не мог выпрямиться, как если бы над ним образовался купол, давивший на спину. Он смотрел в эти узорчатые глаза, не отрываясь. Руки не двигались, лишь перед внутренним взглядом загорались «Тора», «Има»... Последние линии должны были соединиться и успокоить полностью активированный шаринган, когда лицо Мадары дёрнулось. Как в прошлый раз, он с силой зажмурился, но сдержаться не смог. Пол перестать дрожать также резко, как и начал. В тишине со стола упала склянка с чернилами и разбилась на кусочки, забрызгивая белое убранство. Все мышцы Мадары моментально расслабились, до конца потеряв силу. Он лежал, распластавшись мешком, лицо разгладилось, ни морщинки на белой коже, веки распахнулись, задёргались от последних попыток хотя бы сощуриться — и из глаз потекла кровь. Её было много — тёмного, тяжёлого цвета. Яблоко пометалось в глазнице, остановилось. Радужка постепенно выцветала, словно это шаринган скатывался по щекам, растекаясь пятнами на белоснежном футоне. Когда на спину перестало давить, Хаширама повёл плечами, приподнялся и снял руку со вздымающейся груди. Его длинные волосы скользнули по лицу Мадары, окунаясь в кровь. Сенджу по-прежнему не отводил взгляд: он понял, что теперь его точно видят. Кровоточащие глаза единственные остались живыми. Лицо с отказавшей мимикой было спокойно, красиво — таким Мадару, спустя десятилетия, изобразят скульпторы. Но в глазах сверкало то самое бессилие, когда, не видя иного выхода, перегрызают глотку врагу или погибают сами. Тело горело изнутри, Хаширама чувствовал этот лихорадочный жар, понимал и читал без слов: Мадара позволил бы разрезать его на тысячу кусочков, чем показаться перед ним таким, чем так опозориться перед своим сильнейшим противником. Боль терзала каждую секунду, в чёрных огромных глазах горела ненависть. Безумная ненависть — Хаширама глубоко вздохнул, почувствовал, как зашлось сердце. Желание окутывало и стучало в висках, желание убивать, тёмное, горячее — разорвать, уничтожить, поглотить, не оставляя ничего от души и тела. Необычно, ненормально находиться так близко к человеку, который весь напитан твоим убийством, но не в силах сделать этого — незатухающий чёрный огонь, заточённый в стекле. Дыша глубоко, Хаширама оперся одной рукой рядом с лицом Мадары, касаясь капель, кровавого пятна, и склонился ниже, не совсем понимая, что делает — тело внимало вибрации, тянулось ближе. Стала отчётливо видна каждая чёрточка и попытка мышц двигаться. Брови слегка дёрнулись, и к ненависти примешалась горечь, такая же необузданная и отравляющая. — Ты плачешь? — вдруг тихо спросил Хаширама. Хидео говорил, что для обладания силой надо соединить две части, как если бы они существовали в одном человеке. «В одном... — вспомнил Хаширама. — Неужели всё это...» Глаза Мадары округлились, выпучились, готовясь от напряжения выскочить из орбит, когда Сенджу дотронулся до его лица, погружая в тёплое, алое подушечки пальцев. «Неужели всё это, что рвётся сейчас насквозь, было когда-то в... и должно быть единым целым». Тут бешеный взгляд неожиданно потух, стал матовым. Снова ожившие веки начали медленно опускаться. Хаширама легко погладил залитую красным щёку и, когда глаза его главного врага закрылись, прикоснулся губами к веку. Никогда не было так солоно. ...Спустя день глава Сенджу обнаружил, что Белая Зала разгромлена и пуста. Мито униженно поджимала губы, родные оплакивали погибшую охрану. Какая-то женщина, плача, рванулась вперёд, кинулась Хашираме в ноги. — Хватит, — кричала она, — не надо больше! Эта война только зря губит наших детей и, и... И их детей! Подумайте о мире! Шиноби осторожно поднял её, покачал головой: — Сейчас это невозможно. Он помнил глаза без Мангекё. Ненависть и горечь, унизительный проигрыш. — Время готовиться к новому бою. «Время мне готовиться к новому шагу и бою насмерть». — Но позже... Я обещаю вам мир. Трое из пятерых, не активировав шаринган, скрылись в лесу.