Боль

Звонок, и дверь открывается через секунду. Ждал меня у порога? Хороший мальчик. Захожу в квартиру, скидываю обувь, не глядя на хозяина, а потом шлепаю дальше в комнату. А здесь ничего не изменилось. Сажусь в кресло и наконец поднимаю взгляд. Том кусает губы, пытаясь улыбнуться, но глаза… на последней грани? Хотя будь по-другому – он бы не звонил. - Чего стоим, кого ждем? Рыбкой на кухню и пива мне. С прошлого раза должно было остаться. - Не много ли хочешь? – Том вскидывает бровь. – Сам иди. – Его руки стискивают плечи, а я встаю. Медленно, вразвалочку, подхожу к нему и пока еще легонько, без замаха, но сильно ударяю его в челюсть. По касательной, синяка не будет, но больно. - Рыбкой, - повторил я и вернулся в кресло, с ухмылкой глядя на то, как краснеет его щека, а ноздри раздуваются от бешенства. Идеальное воплощение оскорбленной невинности. Если только не смотреть в глаза. И на уже хорошо заметный бугорок на джинсах. – Пошел. Хиддлстон прошипел что-то, но послушно исчез в коридоре, чтобы вернуться спустя минуту, держа в руках жестяную банку. Поймав его взгляд, я только вскинул бровь, и Том, скривив презрительное губы, открыл пиво и протянул его мне. - Не подавись только. Я взял банку у него из рук и только потом снова ударил. - Я не разрешал тебе разговаривать, – полюбовался теперь уже на две его пылающие щеки и сделал глоток, улыбаясь. – Ты оторвал меня от интересного занятия. - Трахался? – в потемневших глазах Хиддлстона словно разлилось чернильное пятно. Может, именно поэтому я проигнорировал то, что он снова подал голос без моего разрешения. - Да. – И плевать, что на самом деле я тупо валялся на диване и читал сценарий. – Так что… Раздевайся. - А ты не обнаглел? – идеальная выгнутая бровь, насмешка… И дрожащие губы. – Возвращайся туда, откуда пришел. Моя подсечка молниеносна. Я сбиваю его с ног, и он валится на пол, как сбитая кегля. Ударяется, сдавленно охает, а я ставлю банку с пивом на пол рядом с креслом и соскальзываю к Хиддлстону. Седлаю его бедра, дергаю за волосы, поднимая его голову, и впиваюсь в губы. Больно засасываю, кусаю без жалости до металлического привкуса во рту. Он сопротивляется, хрипит, пытаясь меня оттолкнуть. Он сильный на самом деле. И одного его настоящего удара хватило бы, чтобы я впечатался в стенку. Но мы оба знаем, что он не сделает этого никогда. Он не боится меня. Он просто любит боль. И я ему ее с радостью приношу. Совсем как сейчас, когда в руках, кажется, останется пара его прядей, которые я почти вырвал, а губы превратятся в лохмотья. - Не рыпайся, тварь, - я с силой дергаю его за волосы, а потом отпускаю. Он ударяется затылком о пол, глухо стонет, но я знаю, что ковер смягчил удар. - Не трогай меня! – он делает попытку сбросить меня, но я только смеюсь, чувствуя, как мне в пах упирается его член. Я безжалостно сжимаю его сквозь джинсу, и Том кричит, выгибаясь и беспомощно царапая короткий ворс. - Лживая сука… - выдыхаю я, подаваясь к нему и заглядывая в глаза. Ярость, боль и черное наслаждение. – Так мне не трогать тебя? – убираю руку, и Том тянется за ней всем телом. - Нет, не надо… - он всхлипывает, мгновенно превращаясь из пышущей яростью фурии в жалкое существо, готовое слизывать грязь с моих ботинок. – Не уходи, Бен… - дрожащий голос, умоляющий. Я только смеюсь в его лицо и отстраняюсь. Возвращаюсь в кресло и тянусь к банке. - Иди сюда, тварь. И поработай своим ротиком. Хотя нет… Раздевайся. Том повинуется молниеносно и беспрекословно. Не сводя с меня безумного взгляда, избавляется от майки, снимает джинсы, белье и подползает ко мне. Робко, почти нерешительно касается моих коленок и заглядывает в глаза, испрашивая разрешение. Я молча раздвигаю ноги, и он принимается за дело. Меня хватает только на полминуты спокойного созерцания его ритмично двигающейся кудрявой макушки. А потом я запускаю пальцы в его волосы и начинаю грубо трахать его рот, наплевав на его ощущения. Не подавится. Не в первой. Он стонет, дрожит, вскидывается, и я знаю, что там, внизу он просто каменный. - Достаточно! – я отшвыриваю его от себя, когда почти дохожу до точки. Все-таки никто не делает это лучше него.- Ты надоел мне, - я пытаюсь встать, но он оказывается у моих ног мгновенно. Обнимает колени, пряча в них искаженное от возбуждения лицо. - Нет, Бен, не уходи! Я отодвигаю его ногой. Небрежно, как нашкодившего кота. Ступней раздвигаю его бедра, провожу по стоящему члену пальцами, и Том захлебывается криком. Глаза закатываются, и он плашмя обрушивается на пол, когда перестают держать руки, на которые он опирается. - Чем мне трахнуть тебя на этот раз, Хиддлстон? – я опускаюсь на пол, нависаю над ним, дразня горячим дыханием его влажную от выступившего пота кожу. – Ножкой стула, трубой от пылесоса? Его дыхание срывается, он стонет, тянясь ко мне, но я грубо возвращаю его на пол. Мы оба знаем, что это – всего лишь угрозы. Но… - Ты так здорово имеешь всем мозг. Настоящий ангелочек, - я кусаю торчащий сосок, впиваясь ногтями в его бок. – Но я хочу посмотреть, как ты поимеешь себя. Давай, тварь… работай. Отстраняюсь, и он торопливо, словно боясь, что я передумаю, облизывает свои пальцы и погружает их в себя, широко раздвинув бедра. Вскидывается, зажмуривается, но продолжает двигать ими, растрахивая задницу. А я только улыбаюсь, отстраненно размышляя о том, какая сука эта жизнь. Томас Уильям Хиддлстон – законченный мазохист, получающий удовольствие от боли и унижения. Это как темная и светлая сторона. Его светлую сторону видели все. А темную… Когда ответственность за себя становится невыносимой, когда собственная улыбка вызывает в нем отвращение, а очередную фанатку хочется разорвать на куски он звонит мне и превращается вот в это жалкое подобие человека, вымаливая наказание для себя. В такие минуты ему нравится быть ведомым. Ни за что не отвечать, быть покорным и грязным. Нравится чувствовать боль, а мне… нравится ее ему причинять. Это единственное, что нас связывает. Боль. Я был дураком, говоря ему комплименты и заботясь о нем. Мне нужно было выбить ему все зубы – тогда бы мы были вместе. Мне нужно было не признаваться ему в любви, а говорить, что я его ненавижу. Совсем, как сейчас. Я почти выдираю его пальцы из задницы, когда замечаю, что она достаточно растянута для меня. Можно было бы обойтись и без этого, но не в этот раз. Ловлю бешеный взгляд почерневших глаз и переворачиваю напряженное тело на живот. Дернув за волосы, принуждаю встать на колени и вхожу в его тело одним толчком, сразу начиная жестко двигаться. Том вскрикивает, вскидывается, пытаясь отстраниться, а потом подается назад, подмахивая. Под влажной кожей перекатываются мышцы, и я, словно пытаясь их поймать, запускаю ногти в спину, разукрашивая ее узором. Я чувствую, как в его теле вибрирует стон, чувствую, как ему больно и хорошо. И выхожу за секунду до собственного оргазма. Капли моего семени смешиваются с каплями пота на его спине и это лучшее зрелище за сегодняшний день. А он возбужден до предела, дрожит, задыхается, не решаясь просить о большем и боясь сам себя коснуться, чтобы получить разрядку. Я выдыхаю, беря под контроль дыхание, и встаю. Два шага, нижний ящик. Деревянная рукоятка плетки – настоящей, а не бутафорской хрени из секс-шопа, удобно ложится в ладонь. Свист воздуха, и на спине Хиддлстона вспухают, наливаются красные полосы от кожаных ремней. Еще взмах и такие же появляются на заднице. Том вскидывается и срывается на почти девчоночий визг. Вздрагивает раз, другой и кончает с громким криком. Руки подламываются, и он падает грудью на пол, тяжело дыша. Я роняю плеть и подхожу к нему. Поднимаю на руки и отношу на постель, стараясь не смотреть в искаженное удовольствием лицо. Следы скоро сойдут, но какое-то время он будет ходить во всем закрытом, да еще и шарф повяжет для верности. Царапины и ссадины замажет тот, кто придет после меня. Высокий голубоглазый блондин, физически неспособный причинить Тому боль. И мы разойдемся, пока его тщательно оберегаемая от посторонних взглядов черная половина души снова не возьмет вверх. И тогда он наберет мой номер, и я приеду, чтобы в очередной раз подарить ему эту боль. Потому что только так я могу быть с ним. От любви до ненависти – один шаг. От ненависти до любви – тоже. А я где-то застыл на полпути. В полушаге от любви, так и не дойдя до ненависти. Откидываю прядку от лица Тома и мягко, нежно целую губы. Когда-нибудь я сделаю этот крохотный шаг. И тогда Том узнает, что такое НАСТОЯЩАЯ боль.