Hola!

...Я смеюсь, но раздается такой звук, как будто кого-то придушили - то ли мышку, то ли птичку. (Маргарет Этвуд)

Записи Ксавье Когда меня спрашивают о том, что я знаю об Эрике… Я открываю рот, готовый выпалить хлесткие фразы, все равно что плеть-семихвостка, бьет больно и метко, каждое слово другого краше, хоть вешай на елку и гирлянд не надо, каждое - как огонь, романтически голубой, опасно красный и такой родной синий. Я открываю рот, готовый выпалить ругательства, такие, что моя мама в тот же день, когда они сорвутся с моего языка, должна будет ночью явиться во сне, плюнуть в лицо и оставить на губах звонкую, горячую пощечину. «Что ты себе позволяешь, Чарльз?!» Я открываю рот, готовый сказать, как много Эрик для меня значил и значит до сих пор, я могу рассказать о его привычках и странностях, говорить бесконечное количество времени, больше, чем потребовалось бы, чтобы добраться до Плутона, я могу говорить о том, как… Я открываю рот. Я закрываю рот. Хмурюсь и поджимаю губы. В этом весь я. Таким меня сделал Эрик. В тот день, когда мы с ним познакомились, я проснулся за полчаса до рассвета и долго смотрел в распахнутое, еще с вечера, окно. Ветер раздувал штору и капал на ноги ледяными каплями сентябрьского дождя. - Доброе утро, - сказал я сам себе. – С началом нового учебного ада. Знал бы я, насколько эти слова окажутся пророческими. Я хорошо помнил каждый день с тех пор, как в моей жизни появился Эрик, потому что это было бы глупо забыть, глупо и опрометчиво, в конце концов, часто смысл человеческого существования сводился к тому, чтобы копить воспоминания. До той поры, до того осеннего дня, мне нечего было вспоминать, кроме бесконечной гонки за истиной, скрытой в пыльных страницах университетских книг. Истины я так и не нашел, зато приобрел кучу идеалов и убеждений, а заодно и профессорскую мантию. Я не мог отрицать, что здорово продвинулся в своих начинаниях – самый молодой профессор генетики, на горизонте обозначилась степень по психологии… У меня были отношения, у меня был огромный особняк и малохольная сестра. Только теперь я путаюсь в том, что было у меня на самом деле. Может быть, у меня никогда ничего и не было. Рейвен, так звали мою сестру, часто лежала у меня на коленях, говоря абсолютную чепуху и чепуху об абсолютном, о парнях из университета, в которых она влюблялась так горячо и часто, что я уже начинал упрекать себя в излишне мягком воспитании. Я вспоминаю о ней, лежащей на коленях и… Невольно ощущаю другие прикосновения, кто-то другой внезапно переворачивался, утыкаясь носом в мое бедро и жадно втягивая в себя запах. И мне не нужно было говорить, не нужны были слова, чтобы чем-то заполнять свое время пребывания на этой чокнутой планете, потому что человек, вдыхавший мое тепло, имел поразительное свойство затыкать все духовные и… что греха таить, все физические дыры в моей жизни. Так вот, тот день… Тот чертов день, когда я шел по коридору Оксфорда, подавляя в себе желание насвистывать назойливую мелодию, не зная, как но она добралась до меня – что-то о рыжей бестии, что-то о кровавой страсти, словно Провидение уже в тот час давало мне знаки. Я ведь попросту мог споткнуться, сломать ногу, а лучше шею и никогда не встревать в эту историю. Сама история стала бы короче на несколько звеньев и на несколько постельных сцен. И все было бы чертовски хорошо, не была бы карма этой Вселенной испачкана пролитыми слезами и кровью. Хотя… Эрик. А вода падает на меня с неба, черным потоком, точно так же, как и в то утро, пусть лучше так, чем холодные капли на макушку - хорошая пытка, я заслужил, только вот нет от нее теперь никакой пользы, потому что сошел с ума уже так давно, что перестал забывать, на свою беду, превратив голову в хламовник имени Ксавье. Тогда. Он говорил не слишком громко, но очень спокойно, останавливая взгляд на каждом, запоминая, мимолетно анализируя и мягко улыбаясь. Задние ряды чуть слышно гудели и временами, прислушиваясь, вытягивали шеи, когда сидящие впереди смеялись над шутками Профессора. Ему нужно было шутить, все-таки он волновался. Все было хорошо, все было как обычно, пока не… Дверь распахнулась. - Добрый день, - отозвался Ксавье, не глядя на вошедшего. – Выспались? Справились со всеми своими важными делами? Имя. Парень оскалился, от этой улыбки пробрало – едкая, полная острого стекла – зеленые глаза холодно мерцали. - Леншерр, - протянул он, не скрывая неприличного любопытства, оглядывая его с ног до головы. И вызывающе добавил: - Профессор. Записи Ксавье Я не считал дни, конечно же, с чего бы мне делать исключения для наглых и самоуверенных, только вот студент-полиглот на факультете генетики как-то странно и прочно въелся в кожу, словно щелочь. Плесни водой, станет еще хуже, а между тем, глядя на него, у меня всегда пересыхало во рту. В его немецкий, с таким мягким «хь», хотелось кутаться, как в теплый плед зимними вечерами. Я не считал, но знал, что прошло два месяца. Я знал, что он завязал знакомство с моей сестрой. Не завел, как заводят обычно и берут на себя ответственность, а именно завязал, как завязывают петлю и медленно затягивают ее. Целых два месяца я страшно ошибался, считая, что эта ловушка для милой и чудесной Рейвен. - Ты оставишь Рейвен в покое. Я мысленно поспорил с собой – возможно ли сохранить невозмутимость, будучи застигнутым у выхода на запасную лестницу? И проиграл. - О чем вы, Профессор? – спросил меня Эрик, издевательски хрипло протянув это звание. - Здесь я тебе не Профессор, - спокойно ответил я, надеясь, что в моих глазах достаточно холода. – Ты больше не подойдешь к Рейвен. Я тебя предупредил. - Друг мой, - проговорил Эрик, раскатывая свое непостижимое «р». Меня проняло злостью и вместе с тем у меня снова пересохло во рту. – Ты забыл, Рейвен достаточно взрослая, чтобы иметь право решать самой. - Да, мой друг, ты прав, но я все еще ее брат, поэтому ты к ней больше не подойдешь, - я говорил медленно, получая удовольствие от вида расширяющихся зрачков. Черные ямы на зеленой лужайке, война… В этих глазах было так много войны и обиды. Эрик Я не хочу вспоминать. Вспоминать, как пытался убедить тебя бороться вместе со мной, случайно наткнувшись в твоем кабинете, среди вороха бумаг, на письмо, прочитав которое я понял, что ты один из нас. Только вот ты всегда придерживался более мягких методов, не решаясь на радикальные шаги. Слишком осторожный, слишком неторопливый и… Нет, Ксавье, ты не трус, ты никогда им не был. Просто ты неоправданно сильно верил в человечность. К сожалению, не все такие, как ты. Тогда – Мне не нужна была Рейвен. Она хорошая, но не… - Эрик, промокший до нитки, стоял, ссутулившись, у порога Чарльза. Ксавье не стал слушать до конца, опустив взгляд в пол и спрятав ладони глубоко в карманы. Он вернулся в дом, оставив дверь открытой – безмолвное, обиженное, возмущенное, но все-таки приглашение войти. И Эрик вошел, оставляя грязные, размытые следы на чистом полу, поблескивающие синим в тусклом свете ночника. - Почему ты сидишь в полутьме? – спросил он, может быть, впервые чувствуя неловкость и уязвимость. - Если она не была тебе нужна, тогда зачем? Зачем все это? – спросил Чарльз, все так же не глядя, и в этой позе было сосредоточено гораздо больше холода и раздражения, чем смогло бы отразиться в его лице. - Будто не знаете, – ответил Эрик, по-детски переходя на преувеличенно вежливое «вы», обезличенное, вобравшее в себе всех тех, кто его никогда не понимал. Ксавье обернулся, смотрел долго и странно, пока с Эрика мазутными каплями шлепалась на пол дождевая вода, расползаясь алюминиевой лужицей. - Знаю, Эрик, знаю, - ответил он с сожалением, то ли об испорченном ковре, то ли о мокром Эрике, то ли об этом своем знании. – Но я хотел бы ошибаться. - И я хотел бы, - отозвался Эрик, дергая плечами. – Дай мне переодеться во что-нибудь. Записи Ксавье То чертово письмо, что отыскал Эрик в моих бумагах… Слова. Все беды в этом мире происходят от слов или от их отсутствия. Человек ведь не потому человек, что наделен даром речи, а потому, что умеет промолчать. Я не умею молчать. Я даже не умею скрывать. А может быть, я хотел, чтобы то письмо нашли. Может, я хотел, чтобы Эрик знал, что я один из них и что я могу помочь. И это вовсе не потому, что одним ноябрьским днем он прижал меня к стене, касаясь губами моей шеи, замирая так на долгие десять секунд… Минут? - Пойдем со мной, - сказал мне золотоволосый парнишка в клубе, куда меня привело отчаяние и желание провалиться во что-то более скверное, чем то, что уже кружилось вокруг. – Пойдем, милый. Я говорил себе – раз уж влюбился в парня, то должен знать, как это делается, поэтому следовал за сладкоголосым жигало в тугих джинсах с блестящим, как и его пьяные глаза, ремнем в петельках. Я смотрел на тонкие бледные руки с редкими, совсем не золотыми волосками и чувствовал их влажную липкость на своей груди, как мокрицы, заползшие под рубашку… Ну уж нет, только не революционеры… Сопротивление, недовольство, протесты… По ком звонит этот чертов колокол? Колокол звонил в моей голове, звенело внутри, звонил телефон. Я стряхивал мокриц со своей груди, пытаясь высвободиться от хватки сладкоголосого, с руками, пропахшими одноразовой любовью и несвежим «все равно». Эрик был прав. Эрик был. Я отошел в угол комнаты, глядя на растерянно-раздраженное лицо парнишки, которому уже было тесно в этих джинсах, щеки алели, и капельки пота над верхней губой поблескивали желтым и прелым… Все было другим. Это золото не то. Эрик Вспомнить его глаза. Когда Профессор вдруг осознал, что не понимает ничего, ощущая собственное незнание. Потому что эти ладони так и остались прижатыми к стене, пока я целовал. Пока я не завел их одной рукой вверх, а второй пытался расслабить его галстук… Ужасная погода, говорил я себе, стоя у особняка каждый вечер. Рейвен смотрела в окно на меня и умоляюще качала головой, а где-то там, внизу, Профессор сидел в своей библиотеке и думал. Я знал, что он будет со мной, на моей стороне, как бы странно это ни звучало. Только я не знал, что пытаясь победить в общей войне, я проиграл свою собственную. Тогда Это были просто касания. Просто игра взглядами, разговоры в библиотеке и быстрые разрядки в укромных тупиках длинных коридоров. С каждым днем они зависели друг от друга все больше, Чарльз писал письма, увеличивая число участников сопротивления, пытаясь склонить Эрика к своим взглядам, к цивилизованным действиям, без эсхатологии и взрывов, о которых Леншерр так часто упоминал. У Эрика были чертежи, бомбы и пароли. У Эрика была его злость и готовность мстить. Записи Ксавье (последнее) О чем я думаю? О том, что война стала моей бедой. Она смотрит на меня черными глазницами подвальных стен, она нашептывает мне, что осталось совсем немного. Еще пару дней, быть может. Я всматриваюсь в ее лицо, словно в хрустальный шар, который никогда не покажет мне ничего хорошего в моем коротком будущем. Я потягиваю полынную горечь из мутного стакана, продумывая возможности, каждая из которых улыбается мне опасным акульим оскалом. Эрик, знал ли ты, в какую игру мы ввязались? С какими людьми? Я предупреждал тебя. Я говорил. Эти люди, перед тем, как показать лучший мир, выкалывают твои глаза во имя равенства и свободы. У тебя пароли. Неужели ты думал, что получится пойти на мировую, никого не взрывая, после того, как ты дал им оружие? О чем я думаю? Твой голос в воспоминаниях все равно, что шершавая запись довоенного тенора, царапает слух, как тихое «du» – загадочное «du», в котором умещался целый человек. Я хотел бы вернуться в тот день, когда в первый раз увидел тебя, вновь ощутить ту острую неприязнь и заставить ее навсегда застыть в моем сердце, чтобы не было сейчас… Этого. Они попытаются заставить тебя сделать это. И, не дай Бог, ты решишь, что моя жизнь для тебя важнее, чем жизнь других, ни в чем неповинных людей. Эрик Я был бы наказан ими в любом случае, по тем самым несохраненным кровавым пунктам кодекса хаммурапи, потому что, кем бы я ни был, самым лучшим из них или худшим, я тот, кто отступился. Изменил своим убеждениям. А еще я с тобой спал. О чем я думаю? О том, как они пришли за тобой, чтобы заснять занятное видео, где тебе ломали пальцы, пытали, резали… Чтобы я выдал им пароли. Но самое страшное, это то, что они стали читать вслух твои записи. Вспомнить твои слова. Слова, которые в бумажном пакете оставили у моей двери. Слова в потрепанной записной книжке. На кой черт, Ксавье, ты всюду носил ее с собой? Чтобы сейчас, ощутив ее в своих руках, я вдруг почувствовал, как подгибаются ноги? И ужас даже не в том, что пароли я записал под последней твоей записью… А в том, что они любят развлекаться, пригвождая пленных к стене.