Между полнолунием и рассветом

      Я часто не могу уснуть.       Говорят, в бессонные ночи писатели создают свои лучшие романы, художники рисуют картины, которым суждено стать шедеврами, к дизайнерам приходят гениальные озарения.       К сожалению, (или к счастью, не могу сказать точно) в моем окружении нет ни художников, ни писателей, ни дизайнеров. Мои знакомые чаще совершают по ночам великие постельные преступления и подвиги. Которыми потом либо очень громко хвастаются, либо очень тщательно скрывают. Ох уж эта сложная человеческая натура.       Я же предпочитаю убивать время за книгой или просмотром сериала.       Но иногда ни сериалы, ни книги, ни даже ночные прогулки, на которые я изредка выбираюсь, не могут заполнить зудящее ощущение пустоты в области солнечного сплетения. В такие ночи оно особенно сильно любит напоминать о себе.       Тогда я выключаю свет в квартире, сворачиваюсь в одеялах и жду.       В моей спальне огромные окна с видом на Манхэттен. Даже не сомневаюсь, что за один только этот вид многие способны на убийство. А мне даже выбирать особо не пришлось.       В этих окнах всегда не одно звездное небо, а два: первое наверху, как полагается, а второе внизу – его городское отражение. Сотни, тысячи звезд-окон, звезд-прожекторов и звезд-фар.       Долго ждать обычно не приходится. Один миг я смотрю на город, моргаю – и меня уже нет ни в квартире, ни в Нью-Йорке, ни на континенте.       Мне не раз доводилось слышать, что способность человеческой мысли безгранична. Я в таких случаях прячу улыбку, думая о том, чего люди не знают.       Да, человеческая мысль способна на многое. Но ангельская мысль может много больше.       Моргаю – и открываю глаза в пустом и мрачном коридоре с высокими потолками.       Я знаю в этом коридоре каждый камень, каждую дверь, каждый факел в металлической скобе на стенах.       И меня всегда удивляло то, как странно и даже глупо смотрится резная стеклянная ручка на грубой деревянной двери.       Моей двери.       Я оказываюсь в этом коридоре три ночи подряд каждый месяц. Я слишком много лет провел на Земле, и никогда не молюсь. Но стоит положить руку на холодную дверную ручку, как в голове сами собой всплывают слова молитвы. О силе и освобождении.       Мне всегда удается сдержаться и прошептать только одно слово.       Пожалуйста.       Пожалуйста, пусть ему будет легко.       Пусть зелье сработает, боль уйдет, сохранится разум. Пусть этот мрачный, неразговорчивый профессор проглотит все свои обиды, забудет о них на время, и не добавит в зелье что-нибудь лишнее, опасное, смертельное. Пусть не забудет сварить это зелье вообще.       Как глупо, что в таком развитом мире, где многие проблемы можно решить взмахом палочки и парой мелодичных строк, люди по-прежнему зависимы от чьего-то настроения, личных взаимоотношений, старых обид. Они так ревностно хранят и оберегают свои тайны, многие считают себя выше обычных людей. Магглов. Какое дурацкое слово.       Но даже владея магией, они остаются гораздо больше магглами, чем могут себе представить.       Пожалуйста, пусть он узнает меня и не вцепится зубами в горло, как это случилось, когда я пришел к нему в первый раз.       Я не чувствую боли, меня очень сложно убить. Но я никогда не забуду того выражения ужаса, которое застыло в его глазах, когда он понял, что натворил.       Это была единственная ночь, когда я остался до рассвета. Взобравшись с ногами на подоконник, смотрел, как его рвет и выворачивает наизнанку, слушал, как с жутким хрустом ломаются кости, чтобы срастись под другим углом. На полу оставались глубокие борозды от когтей, в них стекала кровь. Его кровь.       Я думал, что уже и забыл как это – чувствовать дикий, животный страх за чужую жизнь.       Мне удалось убаюкать его, усыпить, заставить поверить, что я просто приснился. Ночной кошмар, не больше. Мне всегда это хорошо удавалось.       Больше я так не рисковал. Не появлялся внезапно посреди кабинета, не парил под потолком, не взбирался на подоконники. Я просто открывал глаза в коридоре и входил через дверь, как это делают люди.       Потом были долгие часы у камина, разговоры ни о чем и книги вслух. К рассвету он засыпал, положив тяжелую голову мне на колени, а я уходил, зная, что он превратится во сне, незаметно, безболезненно. И будет думать, что я ему приснился.       Мне этого почти достаточно.       Я привык так считать.       Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.       Три бессонные ночи в месяц, наполненные для меня смыслом. Впервые за долгое время здесь.       Я не знал, замечает ли он меня в толпе своих студентов, восторженно внимающих его лекциям. А лекции у него были захватывающие, одна интереснее другой. Наверное, не замечал.       Не знал, чувствует ли, как я кладу руку ему на плечо, когда измученный очередной ночью над проверкой контрольных, он откидывался на спинку стула, чтобы прикрыть глаза и замереть на несколько секунд – крошечный, невесомый миг спокойствия.       Не знал, видел ли он меня в коридорах, выходя на ночное патрулирование, чтобы опять наткнуться на этого вечно растрепанного мальчика в нелепых круглых очках.       Я появлялся тут и там незаметно, на несколько мгновений, просто прикрыв глаза за столиком в кафе или во время сеанса в кинотеатре. Не позволял себе вмешиваться, только неуловимо подталкивать, устраивать удачные стечения обстоятельств.       И снова привык.       К незаметному существованию тенью за его спиной. Знакомому до боли.       К ночам на другом континенте.       К нему. Чего, возможно, делать не стоило.       Ангелу-хранителю всегда нужно кого-то хранить.       Я просто влез в его жизнь, как можно было бы влезть в фильм, сунув голову в экран телевизора. Порой это не дает мне покоя. В конце-концов, я оказался в Нью-Йорке совсем один не просто так.       Но эти три ночи, три «пожалуйста» шепотом в полумраке между полнолунием и рассветом – единственное стоящее для меня сейчас. Моя молитва. Настоящая, которую хочется произносить вслух, отчаянно надеясь, что ее услышат.       Я никогда не пытался отделить в нем человека от зверя.       Подобные мне способны видеть всю картину одновременно, имея десятки точек обзора с разных ракурсов. Оделить одну часть сущности от другой – все равно, что разорвать сущность на две части. Покалечить.       Ни магглы, ни маги за всю свою долгую историю так и не смогли этого понять.       – Пожалуйста… – я закрываю глаза и толкаю дверь.

* * *

      Гость появился в его жизни внезапно, буквально ниоткуда. Просто приснился однажды в ночном кошмаре.       И снился с тех пор каждое полнолуние.       Ремус всегда отчетливо слышал шаги и шепот за дверью. Всего одно слово.       "Пожалуйста"       А потом дверь неслышно открывалась, и гость возникал на пороге, крепко зажмурившись, словно собрался нырять.       В жизни Ремуса мало хорошего. Сложно быть хорошим, когда заражен тьмой. Но он старался изо всех сил, боролся, как мог. Шансы были невелики – ликантропия неизлечима, и у него в два раза меньше времени, чем у здорового человека. Он наделал много ошибок. Когда молод, легко быть беспечным и безрассудным; ходить по краю, отмахиваясь от ответственности; не думать о том, что будет завтра. Но юность закончилась, пришло время расплачиваться за ошибки, и Ремус делал все, что мог. Даже если временами это требовало совсем уж нечеловеческих усилий.       А потом появился ночной гость. Ремус даже не знал его имени. Странный сон, который повторялся слишком часто, чтобы быть просто сном.       Его персональное наваждение. Его огонек надежды в окружающем мраке.       Ремус помнил все, о чем говорил гость, все, что читал вслух, каждое касание, каждое ощущение его присутствия. Иногда казалось, что он рядом, стоит за спиной, сидит за партой в последнем ряду, смотрит на него и улыбается.       Оказалось очень сложно убедить себя, что это не галлюцинации. Не бред одинокого, больного, практически сумасшедшего профессора, вынужденного коротать вечера за бокалом антиликантропного зелья. В конце-концов, многие общаются с призраками, вымышленными друзьями, проекциями своего второго «я». Может, отчаявшийся мозг просто придумал этого парня.       А потом и чувства к нему тоже придумал.       Но однажды гость оставил на его столе чашку.       Самую незатейливую чашку, с каким-то серым геометрическим узором, каких полно в универмагах маггловского Лондона.       Все утро Ремус смотрел на эту чашку, трогал ее, даже чаю в нее налил, чтобы убедиться, что она настоящая. Чашка оказалась отнюдь не иллюзорной, и совершенно не иллюзорно, с громким звоном разлетелась осколками по полу от его неуклюжего движения. И Ремус уверился наконец – ночной гость приходит к нему по-настоящему.       Это было горько и сладко одновременно.       К утру после превращения обычно клонило в сон. Измученный организм требовал отдыха, Ремус млел от тепла камина и монотонных движений. Гость гладил его по голове, что-то негромко рассказывая. У него были ласковые руки, изящные и хрупкие. Они зарывались в густую шерсть, вызывая покалывание вдоль позвоночника.       Но просыпался Ремус в холодных рассветных лучах, - и в человеческом облике, - всегда один, замерзший и с ноющей болью во всем теле. До боли хотелось, чтобы гость остался, хотя бы раз. Но он привык одергивать себя.       С рассветом всегда возвращалась реальность. А его, Ремуса Люпина, реальность, была серой и безрадостной.       Уж лучше жить снами и приятными воспоминаниями.

***

      Полнолуние выпало на Рождество, в этом отчетливо чувствовалась ирония. Сочельник еще обещал быть спокойным, а вот к следующему вечеру придется закрыться в комнате и праздновать в одиночестве.       Он не заметил, как задремал в кресле. Потому почти упустил момент, когда дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы худой гость мог проскользнуть в кабинет. Ремус открыл глаза, сердце пропустило пару ударов.       Сегодня Сочельник. Гость пришел слишком рано. Может, перепутал дни? Или в этот раз действительно просто снится?       – Запомни одну вещь, – прошептал знакомый голос на грани слышимости. Он стоял перед Ремусом с закрытыми глазами, как всегда. Странный босоногий парень в длинной футболке с затертой надписью «Я люблю Нью-Йорк», растрепанные белоснежные волосы как сахарная вата, на горле нет ни следа от волчьих зубов. От его вида бросало в жар. – Я хочу, чтобы ты запомнил только одно, – гость открыла глаза. Синие, сияющие, будто пара скатившихся с небосвода звезд. – Меня. Здесь. Нет.       А дальше Ремус помнил все вспышками. Такими яркими, что начинали слезиться глаза. Такими отчетливыми, словно их ножом вырезали на коже.       Вот его ночной гость еще стоит посреди комнаты, глядя обреченно, будто пришел на собственную казнь. От тяжелого дыхания вздымается грудная клетка под тонкой тканью. Жар затапливает комнату, воздух густеет, густеет до невозможности, застывает в горле и на языке медовой сладостью...       ...в следующий миг Ремус впивается в чужие губы, стаскивает с него футболку, и сердце колотится неистово, с оглушительным шумом. У его рта привкус чистой, родниковой воды.       Он сжимает хрупкое тело в объятиях, словно драгоценность, а гость расстегивает пуговицы на рубашке проворными пальцами, и неровное дыхание опаляет кожу.       Они валятся на диван, что-то сбив по дороге, где-то падает, гремит, обвивают талию стройные ноги, и все вокруг – безумный, непонятный круговорот размытых пятен, стонов и невыносимого жара.       Взрывается Вселенная, на часах пять тридцать утра, он умирает под шепот: «Пожалуйста...».       Мир Ремуса летит ко всем чертям, вместе с последним выдохом, превратившимся во стон.

* * *

      Ремус просыпается один.       Окно засыпано налипшим снегом, в верхней половине можно разглядеть медленно планирующие снежинки. Заботливые эльфы разожгли камин и навели порядок, на каминной полке красуется еловый букет с нитью мишуры. Но в стерильном белом свете холодного утра все одноцветное и плоское, словно двухмерное. Ни тепла, ни блеска, ни запахов.       Ремус переворачивается на спину и упирается взглядом в потолок, во рту горький привкус, в горле застрял ком. Возможно, это сердце. До безумия, до глупости, до отчаяния хочется верить, что это не сон. Не сон. Не сон. Не иллюзия.       Реальность остается серой, застывшей и безразличной. И в этой реальности нужно опустить ноги на каменный пол и направить стопы в подземелья, к Северусу.       Возможно этой ночью он придет снова? Так ведь может быть? Пожалуйста!       Замок спит, коридор пуст. Вряд-ли кому взбредет в голову ошиваться здесь в такую рань в утро Рождества. Ремус не замечает, как рука тянется к груди в попытке удержать что-то невидимое. Прижать до боли и не отпускать.       Он знает, что это был не сон. Потому так горько и тошно одновременно. Лучше жить счастливыми снами, чем вот такими холодными рассветами.       Из другого конца коридора доносятся шаги. Похоже, кто-то из студентов, все же, встал пораньше, чтобы отправить письмо – коридор ведет в совятню. Шаги медленные и какие-то странные. Ремус так не успевает понять,что же в этих шагах не так.       Из-за поворота выходит его ночной гость.       Босиком и в той же футболке.       Хочется ущипнуть себя побольнее, чтобы увериться, что он не спит на ходу.       Парень идет ему навстречу медленно, опираясь рукой о стену. В сумрачном коридоре он выглядит дрожащим, сияющим росчерком. Будто случайно забредший из Запретного леса детеныш единорога...       Ремус вовремя приходит в себя и успевает подхватить хрупкое тело за миг до столкновения с полом. Оно живое, теплое и абсолютно реальное. Под длинными белыми ресницами светятся узкие полоски невероятно синих глаз.       – Это оказалось труднее, чем я думал, – шепчет гость у его уха. – Но у меня получилось.       – Что получилось? – переспрашивает Ремус, хотя ему все равно. В душе волной поднимается чувство абсолютного, всепоглощающего, дикого счастья.       Гость улыбается, касаясь его щеки кончиками пальцев.       – Я остаюсь с тобой.

* * *

      Возможность человеческой мысли безгранична.       Возможность ангельской мысли даже больше этого.       Я могу оказаться где угодно, лишь подумав об этом месте. Мне достаточно закрыть глаза, и моя копия, мой двойник, моя реальная мысль, очутится там, куда я пожелаю отправиться.       Для того, чтобы увидеть – достаточно лишь пожелать.       Для того, чтобы прикоснуться – нужно желать в два раза сильнее.       И я желаю.