дурак дурака

мино кажется, сынюн печется о камере больше, чем о нем. а это неправильно. в общем-то, правильно, ведь та стоит триста пятьдесят тысяч вон. а мино сколько стоит? сынюн, кажется, мино совсем не ценит. или не оценивает, старший не понимал никогда, не понимает и не поймет. — ну почему же ты такой дурак. съемка может длиться три часа, камере всего два дня, а хозяин у нее один — кан сынюн. было бы два, но мино для сынюна ничего не значит. старший не понимал никогда, не понимает, не поймет. и он думает, что тот выхватит дорогостоящую вещь сейчас, настучит по башке и обидится, уйдет. но даже спустя пять секунд, мино, закрывший глаза, чувствует только подушечку большого пальца возле уголков своего рта. а камера все еще в его руке, как синица. а журавль — где-то в небе, сером и пасмурном, с едва ли заметным оттенком зеленого. его видно, даже если мино хотел скрыться от этой мрачной картины в стенах аэропорта. благодаря его большим окнам и прозрачным потолкам, все видно. от чего хотелось убежать. зато тот, с кем хотелось, который даже согласился на совместный побег — он все еще здесь. и ему плевать на запись, плевать даже, если у растерянного мино камера из рук выпадет. и разобьется об убежища ложного пол. — как представлю, что с таким придурком в метро рядом сидел, так шею ломит. возмущается сынюн, смущается он же. темные очки вновь скрывают его глаза цвета кока-колы. и однажды, мино видел такое небо, летней субботой, и кажется, она на вкус тоже была кокакольная. и по ощущениям, ведь мино, какого-то черта, помнит пузырьки, наполняющие его изнутри. он тогда не пил кока-колы. сынюн сидел рядом с ним на бордюре и ковырял кроссовками песок. небо было такого цвета, наверное, из-за заводов и фабрик, так далеко расположенных, почти за чертой горизонта. если бы хоть еще один раз, мино увидел такое небо, то снял бы на камеру сынюна все это. и сынюна тоже. сынюна всегда снимать можно. он всегда прекрасен, как и небо над головой. — дурак дурака. мино тихо смеется, не заботясь о технике; сынюн смотрит на него, как на психа, а затем их пробивает на смех вдвоем. опять, наверное, те пузырьки. они не из-за кока-колы или, может, спрайта. они из-за химии, непонятных и сложных химических реакций меж этими двумя. полные решимости сбежать, теперь в них ничего из этого не осталось. только пузырьки и желание что-то исправить, уверенность в том, что их лето еще не сбежало, быстрее них самих. решив сбежать, мино и сынюн сбегают теперь оттуда, откуда почти сбежали в никуда. никуда — это, конечно, звучит многообещающе, но для мино неважно, где дом. если сынюн рядом с ним, пусть тот, может, и не ценит его так, как хотелось бы — то даже магазинчик с сердитой ачжумой возле дома на крыше и лавочка рядом сойдут. даже если это место никак нельзя назвать домом, мино назовет. только пусть сынюн будет рядом. и небо пусть будет над головой. — что? видит издалека? мино требуется немного времени, чтобы убрать камеру в чехол, а чехол с камерой — в дорожную сумку. они еще не купили билеты, и это — первое за последние две недели, чему мино рад. — любит. дурак любит дурака. сынюн не обижается на их маленькую правду. мино даже не догадывается, сколько раз за три дня сынюн снимал видео со спящим мино. сынюн и сам не знает, почему ведет себя так опрометчиво. они друзья с детства, а пузырьков таких никогда не водилось внутри. все началось год назад, когда мино снял очки и сменил стиль. постригся и вырос за лето. сбросил вес. тогда, сынюн понял, что друг может быть привлекательным. а потом, сердце обволокли те самые пузырьки. и вместо крови по венам, наверное, потекла газировка. — ну что, возвращаемся домой? подожди меня, я только сгоняю до автомата за газиро.. — пойдем вместе. у меня много мелочи в карманах. мино вздрагивает чисто автоматически, когда сынюн сжимает его пальцы своей рукой. вместе так вместе, и слышит его только мино, поправляющий левую лямку рюкзака, в который вместилось все нужное для побега. и так много было ненужных вещей, которые сынюн уговаривал не брать. теперь не нужен побег. и уговаривать никого не нужно оставить его за гранью того, что может свершиться. бежать от небес — каким же он, все-таки, был недалеким. — что будешь? спрайт или? — или. мимо проходит много людей; кто-то сошел с трапа, кому-то только предстоит на него взобраться, занять свое место и улететь в другое. кому-то из этих людей только предстоит сбежать. а кто-то, может быть, передумает. как эти двое, толкающие друг друга по дороге до автомата с напитками. для того, чтобы мино наконец все понял, хватило тридцать три шага. он считал, очень внимательно. сынюн прикладывает холодную баночку к щекам; лето уже не жаркое, конец августа. но его щеки горят от признания, которое можно было бы обернуть в прикол, да вот только не хочется. они обнимаются, и им наплевать на окружающих. каждый из них перекатывает банку с газировкой из руки в руку и смущается, боится чего-то большего. но когда, так и не открыв банки, изнутри они снова наполняются пузырьками, согревающими и приятными, внезапно и без причины, каждый из них уже жмется друг к другу ближе. каждый из них боится потерять не только любимого, но и себя. сейчас, когда передумал сбегать, не захочется ли сбежать вновь? еще сильнее. — что это было? — зубная паста. волосы мино пахнут океаном, когда в них утыкаешься кончиком носа, и сынюн чувствует, как лето вновь заполняет его всего, благодаря одним лишь воспоминаниям. но их оказывается достаточно. — что делать, если они никогда не выветрятся из меня. — как что? быть со мной, конечно же. лето для них длится до конца сентября. много газировки, объятий, поцелуев и аттракционов. и теперь они всегда будут отставать на один месяц от остальных, но это их шанс побыть наедине в этой вселенной друг с другом. сынюн говорит, что мино — его. он дурак. дурака.