Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

— Что это за шум, Иэн? — Лорд темптер вышел на крыльцо с рюмкой крови в одной руке и рогаликом со сливочным кремом в другой. — Ваши дети дерутся, мессир Асмодей, — невозмутимо ответил дворецкий, измеряя складным метром высоту подстриженных вдоль дорожки кустов китайского можжевельника. — Они точно дерутся? — Если вы одолжите мне свой бинокль… Благодарю, мессир. — Иэн принял из рук хозяина рогалик и поднёс к глазам, глядя сквозь кусты. — Виноват, обознался. Не дерутся. Кувыркаются на парапете бассейна, рискуя упасть в воду. Риск повышается с каждой секундой… Возмущённый вскрик «ахтыжбллинхолоднокак!» и звонкий «плюх». Столб брызг поднялся до второго этажа, став видимым над стеной ровно подстриженного кустарника. — Они намочили домашние пижамы, мессир. Я приготовлю сменную одежду, иначе кухмистер Жерар не допустит их к завтраку. — Дворецкий почтительно вернул рогалик и взошёл на ступеньку крыльца, поравнявшись с демоном. — Распорядиться сварить для них апельсиновый глёг? И послать кого-нибудь помочь выбраться из бассейна? — А что такое, Иэн? — заинтересовался лорд с многозначительной ухмылкой. — По приказу вашего друга, мастера Хэллиорнакса, ночью в водные резервуары поместья залили некий экспериментальный асептический раствор… Что-то связанное с убийством вредных микроорганизмов, дезинфекцией бетона и укреплением фундамента, немного пострадавшего от алкогольных напитков. В переданных мне бумагах и отчёте было примечание «не купаться». Так как раствор криогенный. Его температура к восходу солнца составляла примерно минус сорок градусов и продолжала падать, а температура воздуха над зеркалом бассейна, смею заверить, даже сейчас немногим выше названной, поэтому… — Дворецкий осторожно взглянул в иссиня-белое лицо Асмодея. Натуральное лицо мертвяка. Оно всё так же ухмылялось. Иэн переступил с ноги на ногу, с огромным тщанием подбирая слова. — Мне волноваться, мессир? Нужно ли позвонить в госпиталь? — Займись свежей одеждой. И не подходи к бассейну, Иэн. Дворецкий послушно кивнул, забрал пустую рюмку с бордовой каплей на дне и забежал в дом. А демон надкусил рогалик, выдавив немного начинку наружу, и пошёл к первому бассейну, окружавшему особняк полукольцом, причём пошёл самым длинным путём — через зелёный лабиринт, розарий и сад. К моменту, как он добрался до покрытого изморозью парапета, рогалик был полностью съеден, царственные пальцы выпачканы вместо сливочного крема почему-то фруктовым джемом, а в толще синей-пресиней «воды» неподвижно застыли два переплетённых тела. — Энджи, хватит топить брата, он всё равно не захлебнётся и не умрёт. Вылезайте. В бассейне ничто не шелохнулось. Над поверхностью раствора попыталась пролететь оранжевая стрекоза и упала зигзагом, замороженная, с треснувшими крыльями. Со стороны дома вдруг некстати зазвучала лирическая музыка — кто-то пробовал свои силы на рояле, выдвинув его на открытый центральный балкон второго этажа. Лорд темптер призвал из кабинета свою трость и некоторое время задумчиво постукивал ею в такт мелодии по голубоватому льду, не добившись, впрочем, всё равно никакой реакции от упрямых утопленников. — Ангел мой, ты знаешь, который час, и прекрасно слышишь меня. А ещё нас слышит и смотрит Мануэль, и ему очень интересно, в каком виде вы сейчас мокро пошлёпаете по траве. И ладно ты — ты горячее разъярённого солнца. А вот с Демона пижама отдельными твёрдыми кусками отваливаться будет. И телевизионные панели внутри дома с лёгкой руки твоего изобретательного мужа будут транслировать самые понравившиеся кадры неделю, если не больше. Не желаешь сократить домочадцам минуты запретного удовольствия? Вылезайте оба. Из-за круглой мраморной колонны на границе сада боязливо выглянули главные любопытствующие уши, очень заметные по причине светло-золотистых волос, а затем и не менее любопытствующие полынно-зелёные глаза, но демона они прозевали: Асмодей не собирался торчать у бассейна вечность и ждать сыновей, потому что произнесённая речь была и целью, и приманкой, сочинённой не для них, а для него — единственного бесценного шпиона и зрителя, по-прежнему слишком наивного и не соображавшего, что в особняке дьявола ничего не происходит случайно, а всегда искусно подстраивается. Зато другие участники фарса хорошо знали как истинное положение вещей, так и свои бессменные роли. Из плена ледяного раствора, смирившись с неизбежностью, первым вырвался Ди. Заиндевевшие пижамные штаны и майку он, чтоб не мучить ничью неискушённую фантазию, сам с себя содрал ещё в бассейне вместе с трусами, так что выбрался в более-менее тёплый воздух сразу нагишом. Синие ручейки, медленно стекавшие с его волос, проложили целую мокрую дорожку по траве до задней двери кухни, где беглец заставил Жерара три секунды созерцать его — своеобразный рекорд, ведь повар обязан был давно привыкнуть ко всему, — а затем вернул к невозмутимому взбиванию крема для пирожных. Вошедший затем подросток, следовавший за киллером по пятам с очень-очень круглыми и восторженными глазами, вызвал у флегматичного француза куда больше замешательства. Этого в сценарии явно не значилось. — Месье Санктери, чем вы занимаетесь с утра пораньше?! Заторможенный до крайности Мануэль издал какой-то длинный нечленораздельный звук, нечто среднее между «ни хрена себе доброе утречко» и «а вы тоже это видели?», и прошёл через кухню в столовую. То есть не прошёл, а почти прополз, держась за стены, посудные шкафчики и горячее стекло духовки. Неодобрительно покачивая головой, Жерар дождался последнее действующее лицо. — Анжэ, почему ваш брат не спит? Он сдал смену как обычно, в начале шестого, ему полагается отдыхать у вас в комнате и пропускать семейный завтрак. И почему вы-то не голый? Quel bordel, je ne l’accepte pas¹… — Жерар, я не люблю, когда ты переходишь на французский. Наготы нам всем сегодня предостаточно, хорошо, что соседи уже на работу разъехались. Принеси бутылку чего-нибудь… да сам выбери и налей мне в кружку вместо чая. Возьми кружку побольше! — Oui, Анжэ. — Жерар, я попросил! — Простите, это ваш брат. Он… вернулся. — У него есть имя! — Энджи раздражённо смёл со стола пакет муки, он красиво перевернулся в воздухе, и плотное белое облако окутало фигуру Демона… и заодно полкухни. — Вот так гораздо лучше. Жерар, бутылку выбрал? Повар, зажав нос и зажмурившись от мучной пыли, что-то крякнул на родном лангедокском диалекте и подал ему ямайский ром. На монолите белой статуи киллера обозначились мокрые, пламенно-алые на резком контрасте губы, потом — глаза в обрамлении пушистых, густо присыпанных мукой ресниц. От их цвета, но в основном, пожалуй, от их неописуемого леденящего выражения Жерар сам чуть не приложился к бутылке. — Цыплёнок в обмороке, — равнодушно поделились омытые ромом губы, сделав ещё пару глоточков. — Заберёте его со столика, где Иэн обычно режет запечённое мясо. — И как он там очутился? — вредным голосом уточнил Ангел. — Ты его по привычке не начал резать? Как утку по-пекински. — Я волосы выжал в ведёрко со льдом, где вчера шампанское стояло: кто-то не убрал, мне пригодилось. А он так быстро бежал, что перевернул сослепу это ведро и поскользнулся на луже раствора. Проехал по полу из конца в конец столовой и врезался в меня. — И всё? — Всё. Он ведёрковый супермен. В саду, если помнишь, тоже влез в те, с удобрениями. — Господи, ты ещё и ржёшь. Иди отсюда, — со вздохом подытожил Ангел и вылил весь остававшийся ром себе в полулитровый стакан.

* * *

Я разжирел. Будь прокляты сырные булочки и безумно вкусные французско-японские роллы. Я ел рассеянно, не разбирая времени суток, чаще ночью, когда накатывало горькое вдохновение, и вот теперь я сам похож на сладкий ролл с ореховой начинкой, который стыдливо пробирается в спортивную секцию Хайер-билдинг. Я мог остаться в особняке, где вообще-то есть тренажёрный зал, но я отзанимался там всего раз, подтягиваясь на перекладинах. Побежал сказать, что пропущу ужин, диету же хоть немного соблюсти надо, и увидел… ну, не совсем брата — его физиономию я наблюдал тысячу раз, ничего нового с ней не происходило, — а то, какие хищные взгляды на моего паршивого брата украдкой бросает уберкиллер. Слащавый Ангел пропадал на работе, великого и ужасного президента я избегал, боясь натурально обосраться, так что о появлениях её величества за столом мне заранее докладывал Жерар — и в тот вечер её не было. И мессира папчика тоже. Короче, только мой ботан и мокрушник. Мокрушника за уши не оттащить было от прожигания дыры в… Чёрт подери, ему по вкусу Ксавьер! Или как минимум тот факт, что Ксавьер — конченый анорексик. Чего красивого-то? На волне ревности ножка хрустального кубка, из которого мессир пьёт чью-то утреннюю кровь, показалась мне толще, чем запястья моего братца-доходяги. Пиздец. Убейте меня кто-нибудь, пока я не убил его. Вот так я распрощался с домом, чтобы не беситься от бесконечных сравнений со слишком костлявым и успешным родственником, и подружился с тренажёрами в небоскрёбе — трудился над этой дружбой в поте лица и подмышек. Но зря же, зря! Что вообще с этим дурацким изнеженным телом делать… если только не вены вдоль и поперёк разрезать, правда, выпуская вместо крови — жир и лишнее мясо. Ненавижу. Я родился неудачником. Не быть мне таким же болезненным дрыщом и доходягой. — Идём со мной. А?! Я шарахнулся, ударившись о шкафчик в раздевалке. Сложил два и два, голос тоже узнал, шарахнулся уже внутренне и втянул голову в плечи. Вроде мокрушник давно не прикармливал меня никакой наркотой, но вижу я его словно в кислотном сне, как живую магнитную аномалию: в радиусе метра от его фигуры стены помещения немного вогнуты, и мебель тоже… и, наверное, моё глупое наивное лицо вытянулось и помялось от сильнейшего притяжения. Он может не пользоваться какой-то дичайшей суперсилой, не знаю, какая она там полагается демонам-уберкиллерам, блядь, да он может и не иметь её вовсе — и всё равно будет самым крутым и ошизенным в мире. Ну почему, почему… Слёзы застыли на полпути наружу, однако я не успел рехнуться от очередной порции боли и отчаяния: он наклонился и взял меня за подбородок. Если бы ещё я мог описать, что я при этом чувствовал… Не считая голого адски адского восторга, воплей и визга (благополучно запрятанных и похороненных глубоко в груди), в башке пронеслись все моменты, когда он был так же близко. Или ближе. И щёки мне залило от невыносимого, жгучего-прежгучего стыда. Как он может, блядь! Как… как его злодейского естества хватает на это после случившегося? Трогать меня, будто так и надо, типа всё нормально! Но его не ударила молния, не сразили никакие кары небесные, и от моего глубокого сердечного чувства, резко перетёкшего в ненависть, Демону тоже было ни жарко ни холодно. Я сглатывал комок за комком в горле, сумасшедше давился рыданиями, пытаясь не выпустить их наружу. Слезы, к счастью, не пролились, но ещё немного, и я не смог бы дышать. Если бы он не прекратил меня касаться, не отпустил мой несчастный подбородок. Но он отпустил. Почему он припёрся и почему сейчас? Неужели я чем-то ему интересен? Я встал ровнее, забыв, что отзанимался своё, нахожусь в раздевалке и должен переодеться, нервно сложил руки перед собой. Я бы… просто бесконечно так стоял, борясь с собой, и изучал его, спрятанного за стеной длинных волос. Я спел и поорал о его несравненной внешности десятками способов. Но этого мало: способов сотни, тысячи, десятки тысяч, и каждый может стать отдельной песней, пробрав слушателя до костей и печёнок. При условии, что мне хватит сил довести дело до конца. На самом деле я не знаю, зачем выкладывать в музыкальной лирике признание, что он красив как чёрт, как бог, как худшее чудовище или лучшее искушение всех времён. Сомневаюсь, что он оценит. Нравится ли он сам себе настолько же, насколько от него дружно укладываются в штабеля другие? Я мог бы сочинить и об этом, не потонув в однообразных романтических бреднях. И всё равно нет гарантии, что он оценит. До меня наконец дошло, почему из шкафчика выпали мои джинсы и двойная майка. И почему надо пошевеливаться — мы куда-то идём! Он не объяснил, кстати, куда — это же не в его стиле. В общем, я просто шёл и ехал с ним, непрерывно курящим, в лифте вверх, до какого-то из сотых этажей. Хвостом плелся, упираясь плаксиво настроенными таращилками ему в спину и особенно в ноги. Пытался не идеализировать его ровную походку и каждое выверенное движение, ширину шагов, плавные повороты корпуса, мерное покачивание волос. Мне не хотелось обгонять и идти рядом: его лицо, даже полускрытое в волосах, — слишком жестокий соблазн. Глаза, от которых желание умереть трансформируется в желание жалких мольб о пощаде, потому что становится понятно… после смерти эти муки ни хрена не прекратятся. Я слишком увлёкся мрачными перспективами и едва не упал в бездну его шевелюры, когда наш путь окончился. Он отошёл в сторону, давая мне пространство для манёвра и воздух для противоядия — его смертоносно благоухающими волосами я только что знатно траванулся, в ушах — звон, в паху — стон, и ноги подкашиваются. — Мастер, это ещё один молодой настырный Санктери. Забирай в коллекцию, пока тёплый и не оклемался. Мозги у меня превратились в тающие мятные леденцы, важности знакомства с кем-то там я хрена с два осознавал — я собственные пальцы в тот момент не мог различить. Они все казались мизинцами, короткими, слабыми и бесполезными. Существо, названное мастером, пожало мне пять таких правых мизинцев, проворно схватило и уложило… э-э, лежать. На чём-то твёрдом. Энергия из него била ключом: пока я изображал отравленный труп, он носился по своей лаборатории не хуже электрона по орбите вокруг атомного ядра — и на такой же световой скорости. А я просто лежал и медленно охреневал. Вопрос от него расслышал раза с четвёртого. Ем? Что я ем? Я промямлил, что съедаю на завтрак целого слона, а на ужин — остальную слоновью семью, и хочу похудеть. Приготовился выслушивать нотации. И зря. — Голубчик, я могу выжечь и выпарить лишнее, но оно вернётся. Менять надо радикально твоё тело и его аппетиты. А от этого, бывает, умирают. Ты не готов. Хочешь, поставлю заплатку? Временная мера, но зато походишь дохляком с недельку, оценишь, как это. Я хотел, это не обсуждалось. Обрадовался, что меня не отправили с наглыми нескромными запросами восвояси. Вывернул шею, проверяя, что уберкиллер торчит где-то рядом, не пропал. Но он пропал, как всегда. Сволочь. — М-мастер?.. — …Хэллиорнакс. Слыхал о таком? — Ну, вроде… — Хочешь отведать диетических слонов в моей лаборантской столовой? — А они правда диетические?! — Нет, конечно, что сразу веришь всему, салага. — Мастер расхохотался. Было немного обидно, хоть и терпимо, смех беззлобный. — Но ты сможешь кушать от пуза вне дома и не бояться, что кто-то заглядывает тебе в тарелку и считает каждый прожёванный и проглоченный кусок. И тебе тоже не придётся мучиться от сравнения, когда кто-то пообедал тремя варёными рисовыми зёрнышками и запил их напёрстком сакэ и пожаловался, что переел. Я дёрнул ногой, шокированный. — Вы знаете моего брата! — Я знаю свою иглу для введения в подкожную клетчатку, приготовься. Ну-ка не болтай и замри. Когда закончим — полежишь несколько часов тут. Не вскакивай в туалет, ладно? Туалет сам к тебе придёт вместе с бессонной медсестричкой. И до утра рот, пожалуйста, на замок, перекусов нельзя и водичку — тоже. Чтоб не окосел от воздержания, тебе поставят глюкозную капельницу, а уже утром наешься вволю чем хочешь и в любых количествах, вмещающих нашу вселенную. Клянусь жидкостью из аккумуляторных батареек, тебе будут рады за столом мои одноклеточные помощники-чревоугодники, вечно голодные медики, вечно сонные инженеры. И, святые лептоны, молчи! Благодарность из выражения мордахи и так вижу. Нэнси! Нэнси, твою ж… а, вот ты где, лисица. Надень на меня самые большие очки! Поехали.

* * *

— Шеф, ещё одно письмо. — Нет, это записка. Любовная. — Но она же запечатана, и ты даже не обернулся, чтоб просканировать сквозь конверт… Будет несправедливо называть Бэла лучшим бойцом, я тренировал их одинаково. Я ценю в нём те же самые качества, что взрастил и укрепил в других. Каждый бы сейчас догадался, в чём дело. Но Бэл всегда догадывается быстрее коллег. — Ты сам написал её! Себе?! — Тебе. Я просмолил себе лёгкие дочерна, не спеша полирую уже имеющуюся копоть, лакирую до блеска. Бальтазар покраснел. Чувствую спиной и затылком его замешательство. — Вскрывай, чего застыл. Он оцарапывает клапан, пытаясь поддеть ногтем, но я заклеивал конверт на совесть. Надо разрезать, Бэл, где твой нож, вынимай из ботинка, поторопись. Это особый полигон. Шуршание бумаги не прекращалось ещё секунд десять. Мои лёгкие успели покрыться новым слоем чёрного глянца. Красноречивое беззвучие. Он читает. Он растерян. Прочитал. — Bēl-šarra-uṣur, — произнёс я то, что он безуспешно пытался разобрать по центру моей записки из трёх клинописных знаков. И это всё, что там было начертано. — На современный лад — Бальтазар. Знаешь, что значит? — Нет. — «Владыка, царя храни». Владыкой Бэлом древние шумеры называли своё верховное божество. Их последними «Бэлами» были Мардук и Ашшур. Это имя не наделит огромной силой безвольного и ленивого глупца, но приумножит способности достойного. Ты был посвящён великим богам, которых и в помине не было в пантеоне Изменчивых. И я хочу знать — почему. Это и есть моё… любовное признание. — Я скривил губы, съязвив не нарочно. Любовь? Если только такая, дальняя родственница любопытства. Мне мало что интересно во внешнем мире. Но Бэла я ненамеренно делаю частью своего. — Отцы по традиции выбирают имена для первенцев, дальше — это всегда совместное решение родителей. Мой настоящий отец Зак погиб, не зная, что мать опять беременна. И первенец, Натаниэль, ходил к Пустотнику, чтобы воззвать к духу умершего, понять, каково было бы его последнее желание. — Оно не показалось вам странным? — Нет. Ты многое не знаешь о нашей старой родине за океаном, шеф. Правда, мы сами позабыли историю, бывшую до античной эры, ведь она была не нашей. Тебе лучше расспросить оставшиеся змеиные кланы — они все родом с Крии. У них был свой Вавилон. Семьи их величайших воителей заключали союзы с бессмертными, теми, против кого люди затем восстали, борясь за свою свободу. Но до своего падения они были живыми богами, верховными жрецами своих религий, возможно, теми, кого ты назвал. Теперь мне позарез нужно в гости на Нижние Горизонты. Папа говорил, что ад неделим, существует в единственном экземпляре на все реальности. Значит ли это, что бытие каждого демона многомирно? Но наши проекции конечны и различны, Ашшур там — не тот демон-плут, что здесь. Я не понимаю. Это загадка, она меня дразнит и цепляет. И поэтому так цепляет Бальтазар. Я сжёг окурок, оставив для разнообразия кучку пепла, и обернулся. Ты не учил аккадский язык и клинопись, но правильно читаешь хотя бы меня, Бэл. Я хочу в тайну твоего происхождения, а ты хочешь, чтобы я хотел в твою плоть. Одно другому не помешает. Смелее, разрешаю в очередной раз меня опрокинуть. Системе телеметрии Хайер-билдинг мы, кстати, нравимся до того, что свет на выбранном участке этажа гаснет и камеры слежения фиксируют лишь тени и помехи.