Печенье тёмной стороны

—— Часть 4 — Треснувшее царство ——

Утром постель пустовала, классика жанра: ни записок, ни забытых трусов под кроватью, и он не пользуется парфюмом, чтобы оставить мне шлейф какого-нибудь сладко-терпкого аромата. Надо бы попросить Хэлла или любое другое ответственное лицо придумать для него духи, достойные его высокомерия, чтоб он захотел их себе как статусную вещицу, а не посмеялся, поставил на полку и забыл. Примочками всякими химическими снабдить, обеспечивающими стойкость на коже, разводами, ядовито светящимися в темноте, и во флакон-пистолет налить. Или флакон-гранату, тёмно-зелёную, очень правдоподобную. Я расстроен, но не слишком, вот и выдумываю утешительные призы. Киллер… ну да, сбежал как сволочь, а то я не знал, с кем сплю. Член болит так, словно я использовал его всю ночь в качестве садового шланга: и наши теннисные лужайки, э-э, усердно «полил», и для соседей расстарался. Нытик и хвастун, нагишом ковыляющий из уютной обители зла в свою комнату. Над гардеробом в моё отсутствие кто-то колдовал: я не нашёл обычные джинсы, и пижаму тоже, и пляжные шорты. Напрашивалась версия большой стирки, но я охотнее поверил бы, что сейчас в моём шмотье щеголяют камбоджийские или гватемальские сиротки, а мне придётся мириться с неудобными, зато спирающими дыхание нарядами рок-звезд. Кое-как запихнул ноющее тело в штаны из стрейч-кожи, в очередную модную майку — с принтом зелёных глазастых бацилл клостридии — и пожалел, что киллер меня не видит. Мы бы ещё раз могли, м, растения в саду из шланга… ладно, просто похабно промолчу. Особняк просыпался, свои и межпланетные гости шаркали и чихали, аллергичные на местный воздух, стекаясь со всех комнат и тёмных уголков на первую трапезу, так что в битком набитой столовой задерживаться не хотелось. Я украл здоровенный кекс, облитый вкусным жирным кремом, который раньше не ел — Жерар обозвал сие творение «ромовой бабой» — и побежал в библиотеку, поискать кое-что прежде, чем меня застукают. Совсем забыл: на протяжении ночи Виктор закидал меня градом сообщений, вопрошая, куда я провалился, и предупреждая, что следующий концерт нашего турне перенесли из Буффало в Рочестер. Я так и не черкнул ему ни строчки, но ничего страшного, переживёт. В крайнем случае спросит Дарина: нелюдимому наркоману-басисту меня не ломало написать. Конечно, не уточняя, где я — всё равно не поверили бы — но заверив, что я жив-здоров и волноваться не о чем. Конкорд корпорации доставит меня на место к полудню, наверняка ещё и пораньше вечно опаздывающих итальянцев. Времени полно. На ещё одну небольшую кражу и слив данных точно хватит. Мессир папчик, ты ведь не ударишь молнией, превращая меня в стопку грязных носков? Я боялся не найти её снова, не подержать в руках — тонкую чёрную тетрадь в потёртом переплёте, с металлической буквой на обложке. Не теряя времени, я покатился на приставной лестнице вдоль застеклённых шкафов и открытых стеллажей, разыскивая чистые корешки и особо уделяя внимание скучным отделам вроде математического и этнографического. Искал долго и прилежно, пока нос не заболел от книжной пыли. А нашёл — когда слез с лестницы и присел сделать паузу, нашел нечаянно — на отдельном круглом столике, под килограммовой стопкой энциклопедий и толковых словарей. Его спрятали, но не слишком убедительно: кто-то отыскал вожделенный дневник до меня, прочёл то, что жаждал знать я, а затем… видимо, оставил, а не унёс, актом доброй воли. Ну что ж, и на том спасибо. Я не стану читать его от корки до корки, открою на единственной интересующей главе, самой свежей, завершающей главе — ею действительно исписаны три последние страницы. У нее даже название имеется. “Thou¹”. Откуда я знаю, что речь пойдет обо мне? Самоуверенный дурачок? Я не знаю. Но по мере чтения это становится ясным. «Хм, кто это? Кто-то новый? Шумный и порывистый. Нет, так нельзя, или отойди от меня подальше. Что ты такое говоришь мне? Ты в своем уме? Сгинь и не смеши меня. Быть со мной? Ты это всерьёз или на спор? Думаю, двенадцати часов тебе хватит, чтобы понять кое-что и больше никогда не попадаться мне на глаза впоследствии. Потому что истерику — нельзя. Крики — нельзя. Выпускай пар, отбегая на соседний континент. Рядом со мной — будь, но затаив дыхание, обернувшись мёртвым. Потому что только мёртвым ты застываешь в совершенстве. Становишься похож на мой идеал. Поэтому я выбрал. Быть убийцей. Всегда и везде. И выполнив все эти условия, ты лежишь будто бы раздетый, беззащитный передо мной. Я сканирую каждую клетку тебя, как души, так и тела, ищу в тебе тёмные пятна, аномалии, просто отклонения, какие-то отпечатки людской уродливости. Пристально. Беспощадно. Ищу со скрупулезной маньячной тщательностью, не пропущу ни малейшего кусочка, ничего, что вызовет хотя бы тень подозрения. И если не найду, подойду к тебе ближе. Позволю ощутить свое присутствие в этой личной и интимной области — в полуметре от себя. Склонюсь, изучая твои глаза. Что теперь я ищу? Теперь ты можешь проявить чувство. Нет, не сильно, не обрушивай на меня целую волну. Для того чтобы опробовать вкус океана, достаточно зачерпнуть в ладонь совсем немного солёной, пахнущей йодом воды. Ты любишь меня? Как глупо. Смело, но опрометчиво. Зачем тебе это? Думаешь, я подарю тебе любовь в ответ? Думаешь, я хочу? Или, может быть, умею? Тебе достаточно, если я разрешу остаться рядом. Это покажется тебе высшим проявлением пламенной страсти. Если я просто позволю каждый день лицезреть мои глаза. Но достаточно ли тебе этого будет на самом деле? Ради одних глаз выносить целого демона? Кроме того, я почти всё время в тёмных очках. Не чувствуешь ли ты себя обманутым? День за днём проводить в ожидании минуты моего внимания. Да, прости, в системе моих ценностей ты на предпоследнем месте. Не потому что я так плох и бездушен. Просто ты пока лишний. Всё в моем мире лежит на своих местах, и я не знаю, что мне подвинуть, чтобы освободить местечко для тебя. Но я не оставил тебя за большой дверью, ты уже здесь, в этой комнате. Найди себе уголок, а я… я подумаю обо всем завтра. Сегодня я еще не пил крови. Ты ведь не хочешь, чтобы жертвенная шея, которую я растерзаю, была твоей? Так что сиди тихо. Если не забуду дорогу сюда, то завтра вернусь. Итак, завтра наступило. Я всё ещё не знаю, куда тебя определить. Ну, иди пока ко мне, я проверю, не изменилось ли в тебе что-то за прошедшие волшебные сутки. Может, ты потемнел? Озлобился? Нет… ты покорен, ты жаждешь одного. Ты сохранишь себя белым и чистым во что бы то ни стало. Ну что ж, тогда иди сюда. Забирайся на кровать. Извиняй, что сам я на ней никогда не сплю. Но если я внезапно обнаружу тебя привлекательным, я останусь ночью дома. В кои-то веки не уйду никуда. Неделя на исходе. Ты побледнел и осунулся, дружок. Перестал есть. Начал работать как проклятый, в борьбе с желанием ходить за мной по пятам. Что ж, похвально. Люблю тебя за то, что по-прежнему хранишь полное молчание. Что? Да, я сказал — люблю. Нет, не смей… закрой рот. Вот и хорошо, умница. Я уеду ненадолго. Всего на месяц. Нет, ты останешься здесь, ты ведь не хочешь меня подвести? В момент, когда я только-только нашёл кого-то, способного безропотно приглядывать за моей комнатой. И хорошо, что не плачешь, ненавижу это. Чем меньше ты похож на человека, тем лучше. Я вернулся. Ты всё ещё здесь? Странно. Но ты даже неплохо выглядишь. Можешь подойти и обнять меня. Но недолго прикасайся, мне неприятно, извини. И снова я должен уехать. Нет, я не испытываю тебя, это часть работы, которой я живу. А ты ведь хочешь жить мной, не правда ли? Я не знаю, когда я вернусь, можешь не ждать меня и уходить. Я не уверен, что комната эта мне ещё понадобится. Забавно, ты не вернулся к матери. Тебя упрашивали, но ты отказался. Я получал оповещения по телепатической электронной почте от брата: он потихоньку наблюдал за тобой. За время моего отсутствия ты неплохо продвинулся. Научился драться, связно думать, красиво говорить, качать железо и, что немаловажно для твоей аппетитной души — отменно играть на гитаре. Завтра у тебя первый серьёзный концерт. И не где-нибудь и не с кем-нибудь, а… Чёрт, я хочу прийти. То есть не хочу, но меня тянет против воли. Интересно посмотреть, как ты будешь вести себя перед толпой людишек, не зная, что я нахожусь где-то поблизости. Ты загордишься, поддашься греху и скверне? Смогу ли я вырваться, чтобы насладиться твоим триумфом и твоим падением? Закончу с заказом побыстрее — и смогу. Я очень опоздал. Но ничего важного не пропустил. Братишка многого не сказал: ты освоил игру высочайшего класса, несколько виртуозных стилей. Сегодня твоя гитара издаёт звуки, неотличимые от звука скрипки. Тебе назначено длинное соло. Потому что ведущая скрипачка сломала свой инструмент. И вся красота этой музыки, её горечь и величие ложится на твои плечи. В твои руки. Я предчувствую неладное. Ты научился выкладываться на полную, ты пылаешь и сгораешь в любимой музыке дотла, сгораешь почти буквально: сгорает кожа, сгорает кровь. Тебя многому научила ошибочная страсть ко мне. А сегодняшнее напряжение слишком велико, выше твоих сил. Ведь ты такой маленький и хрупкий, всего-то стукнуло двенадцать лет… Какой же дурак согласился выпустить тебя на сцену? Острые струны впиваются в пальцы тонкими стальными лезвиями. Но твое упрямство сильнее. Ты доиграл, ты смог — на скользком и липком от крови инструменте. Целое озеро твоей крови натекло на подмостки, пропитав педаль дисторшн, окропило провода и старые доски. Концерт не окончен, но это твой триумф, ты победил. И к тебе бегут врачи, твои пальцы и запястья перевязывают, туго затягивая и пряча от меня в бинты. А я почему-то не могу оторвать от них глаз. Брат кивает, жестоко улыбаясь мне. После всего, что я услышал… кажется, я приревновал тебя к полезным людям в белых халатах. И к красивой рыжеволосой вокалистке. Я не хочу делить твой триумф с ними. Но я выбросил это из головы и вернулся к машине. Отец вырастил для меня тысячу цветов. А я попросил вырастить их для тебя. Но сейчас я возьму лишь один, самый длинный и утонченно нежный. Остальное увидишь дома — или позже, если захочешь. Я иду, крадусь незаметно, за кулисы, привычно скрываюсь, наблюдаю за восторженной толпой, желающей затискать тебя в порыве восторга. Взрыв симпатий, буря, которую поднял ты в их сердцах, они все теперь обращены к тебе. У меня покалывает в руке. От шипов на этой бледно-зелёной розе, наверное. Пошатываясь, ты пробрался сквозь живой заслон к выходу, счастливый и обласканный их вниманием, ты… оу, ты увидел меня. И резко захлопнул рот. Улыбка слезла, будто её не было. Губы плотно стиснулись. Плохо. Покажи мне снова. Что можешь быть живым… и при этом оставаться близким и желанным для меня. Я сказал «близким»? Странно, да, но… Покажешь? Я опущусь для этого на одно колено и подарю тебе это — чудесную немёртвую и неживую розу, похожую на всё, что творится во мне сейчас. Ты устал. Сейчас я вижу, глядя снизу вверх, как мертвецки ты устал. Но держишься из последних сил, потому что всё это — из-за меня. Я вложил колючий стебель в твою маленькую забинтованную ладонь и поднял, забрал в объятья. Поцелуй в сухие подсоленные губы… напоминают океан. Кровь во мне зашевелилась, просыпаясь. Ты мой. Ты вырос для меня таким сильным, но капризно изнеженным и уязвимым. Таким напряжённым и злым. Сцеловываю утаенное зло из уголков твоего прикушенного рта. Кровь нетерпеливыми гребнями поднимается всё выше, одним ударом я возвращаю её на место. Пусть ждет, не нужно спешить. Сегодня мы сделаем всё правильно и медленно. Я разрешу тебе горячие стоны и вздохи. Разрешу вцепиться в моё тело и разодрать его зубами и ногтями, разрешу кричать и отодвигаться. Разрешу ожить. Разрешу тебе всё, в чём раньше было отказано. Ведь теперь ты действительно стал моим пленником, а я — твоим. Пойдем домой. Я понесу тебя. Тут ведь недалеко. На цветы в автомобиле насмотришься завтра, если ещё вспомнишь о них. Если они ещё будут тебе нужны — после ночи, когда я впервые останусь дома. С тобой. Наедине. Твой нагой и безымянный ужас». Я сунул тетрадь обратно под стопку энциклопедий и вытер некстати вытекшую слезу. Я не должен был читать это, я не должен был узнавать себя в его мыслях, пусть и не самых сокровенных. Особняк дьявола пишет дневники за нас. Может ли он что-то перекручивать, лгать и вселять ненужные надежды? Растерянно надкусил кекс и побрёл в комнату Мэйва, брать ключи от Астона Мартина. Сам скатаюсь на аэродром, нечего меня возить, беспокоиться и задавать дурацкие участливые вопросы. Если Демон однажды полюбит меня хотя бы вполовину, как я его — то перестанет быть собой. Он уже перестаёт. Было роковой ошибкой требовать его взаимности, и мой эгоизм… Какую цену я готов платить за личное счастье? Я предпочту бирку трупа и морг, пусть и в качестве ролевой игры, а не насущной потребности. Бля, да я готов вернуться в школу, зубрить тупую физику, а о том, с кем трахался, в тряпочку молчать! Засунуть в жопу все претензии, наблюдая, как он засовывает руки под одежку других, стонущих и тающих не хуже меня. Если это поможет сохранить… не знаю что. Сохранить в непоколебимости уродство и красоту его души. Холод, тьму и их стража. Поможет? Если не поздно я спохватился, себялюбивый увалень. По дороге заглянул ещё раз в его спальню — без цели, просто хотел ощутить сладкий кусочек его присутствия. Ночью мы занимались сексом, скука и наверняка ничего особенного — для него. Но для меня — адские врата, с диким треском, огнём и другими спецэффектами отворившиеся в другой мир. А я даже не могу решить, радоваться мне или просить у своего злопамятного еврейского бога прощения. Горничные не успели сменить постельное бельё, и вопреки вороху пессимистичных мыслишек я начал хихикать, как дебил, представив их реакцию на то, чем мы всё запачкали. Но быстро подавился, прекращая, когда заметил нечто странное. Или мне показалось, что заметил: тёмные пятна, вроде бы от крови, но в смеси с чем-то ещё грязным и маслянистым, не очень чёткие — ещё бы, раз уж простыни мокрушник любит исключительно цвета серый или синий металлик, сперма на них видна куда лучше, чем… чем всякие подозрительные штуки. Кто-то из нас был поранен? Я? А почему кровь такая чёрная и противно блестящая? Как будто её смешали с густыми чернилами. Можно подумать, что тут стая каракатиц несколько часов подряд сношалась, а не мы с киллером. Я стал тихонечко подходить к кровати, чтоб рассмотреть получше. Пытался не озираться пугливо, но так само выходило… в ожидании не пойми чего. Я был дико на взводе — и тоже не пойму от чего — как будто собирался застукать опасного преступника на месте преступления, но не вооружился, вот и нервничал. Поэтому неудивительно, что подпрыгнул до потолка и вскрикнул визгливо, как баба, когда слева оглушительно распахнулся шкаф-гардероб. Оттуда вывалился тяжёлый лакированный плащ. Наверное, Демон трогал его сегодня перед выходом, но передумал надевать, забыл застегнуть хотя бы на пару пуговиц, и плащ соскользнул с гладких деревянных плечиков. Всё это я понял, когда на четвереньках подполз к нему, проверил, что внутри не застрял никакой полтергейст, и с матами повесил обратно. Смахнул пот и выдохнул, растягиваясь прямо на полу. Я конкретно пересрался. В этом доме напороться можно на кого угодно и потом рассыпавшийся на части рассудок век не собрать. Вашу мать. Как же стрёмно. Вспомнил о кровати и подошел быстро, желая покончить с сомнениями и свалить уже отсюда, но чёрная грязь на собранных в длинные складки простынях оказалась ничтожной тухлятиной — игрой теней и моего тупого воображения. Досадуя, поглядел внимательнее, немного загустевшей спермы там нашёл, чуть побольше — на одеяле, и больше ничего. Надо же было так обознаться. А чего я боялся-то? Откуда крови взяться? Если задница не болела. После секса с ним она никогда не болит.

* * *

— Спасибо, что убрал подозрительные следы, — я вложил в протянутую лапищу серафима пакет с хрустящими «вафлями», он довольно зацокал языком, и было от чего. Новейшая наркоразработка Хэлла, запечённая в бельгийскую вкусняшку, ни одна полицейская собака не унюхает. — Спасибо, что почти вовремя. — Ты должен был сам зачистить комнату, милаш. — Да откуда я знал, что она окажется на неровном стыке двух реальностей? И ошметки мерзости моего предшественника сюда просочатся. Даже думать противно, чем он занимался с крошкой Ману. — Забавно, — Дезерэтт покачал головой. Почему-то выглядел разочарованным. — Хотя я сам виноват. Он предупреждал в своих едких мысленных монологах, как сильно ты будешь отличаться. — Что? Что тебе не нравится? — Да ничего, в порядке всё. Твои ребята саркофаг далеко увезли? В океан сбросили? Закопали? — Можно и так сказать. И так, и эдак. Здесь, в Хайер-билдинг, на минус сороковом этаже оставили. Туда никто никогда не спускается, тем более на дно водного резервуара. — Я спущусь. Спасибо за наводку. — И зачем? Ты же не будешь облизывать и трахать его труп? Полно живых, которым хочется, чтоб ты обратил на них внимание. — До такого извращения я пока не докатился, но еще раз спасибо за наводку. — Эй, стой! Ты что-то недоговариваешь. Дэз! — Увидимся через месяц. При хорошем раскладе. Я понимающе фыркнул, зная, что ему ещё предстоит официально познакомиться с Ксавьером и без скандала тут не обойтись. Но в этом представлении я участвовать буду по минимуму, передав пуанты прима-балерины Ангелу. Идиотское происшествие со вторым экземпляром меня, надеюсь, исчерпано: Дезерэтт не проболтается, а папа смотрел настолько отстранёнными глазами, что я почти пожалел об отсутствии нотаций. И если обычно мне всё сходило с рук по его любвеобильной благосклонности, то теперь казалось, ему плевать. На меня и на мир целый. Не знаю, что выбило из колеи сильнее — он, равнодушный, или убитый в нечестном поединке предшественник, но на работу не в свою смену ехать совершенно не хотелось. Я чувствовал себя лишним: идеально натренированные бойцы прекрасно справлялись под руководством Энджи или самостоятельно, туристических экскурсий и инсайдеров не было, и на короткий миг меня захватила и поставила в неудобную позу бесцельность собственного существования. А для чего в другом рукаве реальности жил он? Даже риск столкнуться с серафимом не остановил. Я вызвал внешний спецлифт и поехал на минус сороковой. Это дрожь по телу гуляет? В какой позе я боюсь их застать и боюсь ли? Смешно. Ну не подерёмся же мы за право снять бриллиантовую крышку и прикоснуться к его неразрушимой оболочке, пока часть его бессмертного духа обитает во мне, и ещё часть — витает вне мира во тьме. К тому же ключ-скрижаль от гроба есть только у меня.

* * *

Тур закончился в середине декабря на западном побережье, в Сан-Франциско. Круто, ведь оттуда удобнее всего было добираться домой без пересадки. Больше никаких разрывов пальцев, сухожилий или селезёнок, больше никаких шашней с симпатичными вокалистками-скрипачками, но я дал Фабрису подержаться за мой член в очень тесной кабинке билетера в пригороде Сиэтла. Мирно и сердечно попрощался с Виктором и DSI, обещав проведать их в Италии через полгода, спровадил надоедливого братца-ботана в отпуск в Сингапур на пару с его приторным Ангелом, а сам выцепил Мэйва — снял с грустной и скучной имитации бурной деятельности в редакции «Вампиреллы». И мы погрузились в работу над дебютным альбомом Ice Devil. С июля две тысячи шестого я умудрился написать о киллере миллион песен. Ладно, шучу, не больше сотни. Когда я перечитывал и корректировал некоторые из них, появлялось навязчивое ощущение, что они написаны о ком-то другом, о более мрачном и гиперболизированном зле, но ведь так и надо? Иначе слушатель усомнится, что я сочинил нечто стоящее. Боссы Sire Records названивали стабильно раз в неделю, я убедительно врал, что всё идет как по маслу, и ведь правда тринадцать трэков были отобраны, отшлифованы до блеска и готовы к сведению и финальному миксованию. Обещание, данное людишкам, я выполнил, но на самом деле, в перспективе… Мы застопорились. Ржавое шило, гнившее в моём сердце, вынули, я любил и был любим, и потерял свою музу. Не важно, что имеющегося материала нам хватит на десять лет вперёд. Я гнался не за продажами и фанатами, не за растущими циферками статистики в документах у дельцов и букмекеров. На высшем пике страдания я намеревался сдохнуть, и где это? Я прекратил карабкаться, гора передо мной превратилась в унылую равнину. Как мне покончить с собой на глазах у обожающей толпы, если я и так уже словно сдох? Добился своего, а вроде и не моё это вовсе. Получил Демона, который вроде бы сдался, а ближе не стал. Любовь, которая вроде бы есть, но она как член пигмея — без микроскопа не разглядеть, а по протоколу значится. И если меня спросят, почему глаза красные, то конечно нет, я не плачу в подушку, как вы могли подумать. Потому что для этого есть модный сортир и не менее модная и элегантная ванная комната с неиссякаемыми запасами вина и травяных настоек. С ночи после нью-йоркского концерта в дневнике киллера больше не появилось ни строчки обо мне, а вскоре и сам дневник пропал, теперь уже, наверное, безвозвратно. Пора прекратить каждую неделю перелопачивать библиотеку в тщетных поисках, а то скоро лестницу сломаю, да и сам навернусь. Преподнесённые им розы действительно были вечными: не вяли и не теряли лепестки, но их сладковатый запах вскоре стал мне ненавистен. Запах насмешки над сбывшейся мечтой. И ничего из происходившего дальше, вокруг и поблизости, не волновало мою затянутую болотной тиной кровь. Ну да, этот чудак огромный с крыльями, умеющий превращаться в других чудаков или в тостер, похитил братца на новый год, кажется, даже чпокнул в нравоучительный зад. Так старался незаметно дельце провернуть, что аж в ад унёс. Ну и что? Поделом. Потом пожар, треть этажей небоскреба выгорела. Не пойму, как это вообще могло случиться, «дикие кошки» облажались, и хвалёный киллер, и команда звёздно-полосатых спасателей тоже села в горящую лужу. Мне пофиг, кто виноват. Перспектива сдохнуть там, подкоптившись на манер куриного окорочка, меня не вдохновила бы, да и мне не повезло присутствовать и насладиться зрелищем: я находился за океаном, в L.A. студии моего лейбла, предоставлял материал, правил хитрые дополнения к контракту и болтал с налоговыми консультантами. Массу новых слов узнал. Только без толку. Я спал как сурок по ночам, иногда клевал носом днём, валясь от непонятной усталости с гитарой наперевес. Мне правильно или ошибочно диагностировали депрессию, вездесущий Хэлл с закадычным приятелем из Госпиталя подсуетились, переполошившись, ведь я ничего не хотел и апатично слал сочувствующих нахер. Я не знаю, сколько так продолжалось. Череда дней закружилась, завертелась и выпала, то есть я выпал, не понимая, где я, что я, и куда я улетаю в последнем, самом крепком и безрадостном сне. Выход из череды мутных, сдобренных войной и насилием видений был настоящей пыткой. Связанный, с кляпом во рту, я сидел в темноте, я точно не знал где, но помещение было маленьким, а воздух — спёртым и провонявшим средствами для мытья, чистки и дезинфекции. Тело болело на максималках, будто меня не били и не допрашивали обычным способом — ну, раскалёнными щипцами и иголками под ногти, — а швыряли из стороны в сторону по катящемуся куда-то в тартарары товарному вагону. И катился он, кажется, вечность. Я заплакал от боли, гримасничая и стараясь движением лицевых мышц высвободить хотя бы рот, то есть сдвинуть резинку, на которой держался кляп, он был отвратителен, слюнявый и вонючий. Это всё ещё сон? Не бывает такого наяву, что за гнилая тварь меня похитила?! Как посмела, кто ей позволил замучить меня, спрятать и уйти безнаказанной? Но, минуточку, я могу пройти метаморфозу, и тогда сраные верёвки вместе с кляпом свалятся… — Слава Люциферу, ты цел, — это Мэйв, его голос в интонациях усталости и тревоги. Я не успел проверить свою догадку с обращением в змею и всё ещё не знаю, сон ли это. Дверь распахнулась за моей спиной, то есть я сидел спиной к свету, но глаза всё равно ужасно заболели от резкого перехода из темноты. — Не спрашивай ни о чём, я отвезу тебя к Лиаму, он поможет. Он освободил мне рот и разрезал верёвки, я долго плевался в подставленное ведро, мог бы и дольше, но любопытство пересилило. — «Лиам»? А кто это? — Амнезией шарахнуло? Психотерапевт. Врач Ксавьера. — И зачем он мне? Может, лучше к Мори Грину? Хотя с синяками справится Иэн, Сесилия, да и ты, и я сам, то есть вы все кроме меня, любой без контузии. — Нет, нам нужен Лиам, и позарез. Надо увезти тебя подальше. — Что происходит, Мэйв? Почему ты меня тащишь? Я дойду, не инвалид, ножки не отвалились, но сначала объяснись. Он замотал башкой. Крайне неубедительный. Ненавижу секреты. Но он на голову выше и раза в три сильнее меня. Только спора и драки с кузеном мне после плена не хватало. Я не знал, когда в последний раз мылся, а ещё хотел жрать, но безропотно дал посадить себя в незабвенный Астон Мартин, и мы на довольно приличной скорости погнали из поместья мессира папчика в город. — Рассказывай, что помнишь? — нарушил он молчание, когда я заёрзал, допивая вторую бутылку содовой из мини-бара. Мучила не жажда, а мерзкий пластмассовый привкус кляпа. — Вот пока ты не спросил, всё в голове плавало скучными и обычными корабликами. А теперь ощущение, что я пропустил пару столетий из жизни семьи, клана, планеты и… ой, ладно, с годом трудно ошибиться: ты ни капли не постарел, да и билборды вдоль дороги дизайн не сменили. Сейчас апрель? — Июнь заканчивается. Две тысячи седьмого, если что. — Дерьмо. Значит… Мэйв отвлёкся от руля, встречаясь со мной взглядом. Я недостаточно шокирован? Но у кузена прошлой осенью случалось нечто похожее из-за опасной наркоты. На тридцать пять, что ли, дней. «Сан-Диего». Но я умудрился побить его рекорд. — И ты не расскажешь мне, в какую мусорку отправились два пропущенных месяца? Дерьмо! Почти три месяца! — Расскажу. Но в присутствии Лиама. Будет нелегко. — Какого хера ты темнишь? Кто-то умер? — Нет. То есть… — Кто? — Нужно доехать. Тут недалеко, его практика на перекрестке Калахоа и… — Мэйв, не играй со мной! Это я кого-то убил? — Послушай… Я вцепился в него, чувствуя страх и безумие двумя комками, подкатывающими к горлу. Вцепился в плечи брата и тряс, и трясся сам, автомобиль вилял, в нас чудом не врезались три ржавых корыта с правой полосы. — Ксавьер, да? Я его ножичком пырнул? Мы поэтому едем к его мозгоправу? — Ману, всё слишком сложно. Ты не поверишь мне. — Ну конечно… Но я действительно не поверил. А как прикажете в такое верить?! В наш мир ворвался обомшелый старец в белом хлопковом тряпье, близкий родич крылатого чудака Дэза, умелый манипулятор сознанием, первый в мире кукловод. Он вселился в меня — и поэтому я увлекательно провел время в качестве зомби, на радость ярым любителям Хэллоуина. Он подчинил себе Демона — и киллер вынужден был… Эй-эй-эй! О киллере сказку успеем, можно ещё раз обо мне? Я правильно расслышал? Ну-ка ещё разок: какой-то бешеный, больной деменцией и параличом головного мозга дедок, отпраздновавший недавно двадцать миллиардов лет, в меня вселился! В меня! ВСЕЛИЛСЯ! — Ману, он контролировал твой разум, но я не имел в виду, что он прям попользовал твое тело как мешок костей и костюмчик для путешествий. — Насрать! Да я… я… я лучше дьяволом буду одержим! В прямом и в переносном! Бесноватым придурком, танцующим в эпилептическом припадке, чем… чем это. Я начал грызть ремень безопасности в приступе чего-то жуткого и неконтролируемого, Сент-Мэвори несколько раз врезал мне пустой бутылкой из-под содовой, губы в кровь разбил и нос немного. Но зато я с грехом пополам успокоился. И смог послушать дальше. Ублюдок-пришелец взял меня в заложники и шантажировал Демона, и тот вынужден был убить из-за меня близкого друга, бренного, не оборотня. И Ди убивал бы ещё, кучу народу вырезал бы, но сегодня белого шестикрылого говнюка обезвредили, с полуночи до самого утра с ним мудохались. Смогли. Правда, счёт по факсу за это пришёл непомерный. Говнюк всё-таки успел нам сильно попортить кровь и изрядно плюнуть в суп. Так сильно и изрядно, что на Мэйве лица нет — и не было с момента, как он наведался в чулан и развернул меня вместе со стулом к свету. — И какой ценой мы победили? Собираешься отвечать или где? К чему мне эти загадки в унылой сказке-ужастике? Не мог придумать что-нибудь получше? У нас в песенной лирике и то смысла и красоты больше. — Ману, Демон погиб. Покончил с собой, если можно так выразиться. И чуть не ловит лбом руль. А голос спокойный, спокойный-спокойный. Это потом я приду к дичайшему выводу, что так у Сент-Мэвори выглядит истерика. А на тот момент казалось, что он свихнулся кормить меня столь явной и нелепой ложью. — Что? Что это за бред… Это я должен был покончить с собой! Из-за него! Перестань изображать болвана! Я хочу видеть братца, и даже Ангела можно, поскольку Ди, как всегда, где-то шляется! Не можешь просто сказать, что вы решили меня накачать наркотой и проучить за то, что я вечно ору на всех в студии, и мокрушник мстит мне за то, что ты обманом затащил его на репетиции, а вы… Мэйв мог бы еще час твердить, что Демон мёртв, что его с нами нет, а я бы спорил и брызгал слюной, распаляясь и обвиняя его в тупизме и неоригинальности. Но кузен заткнулся и начал парковаться. И это было хуже всего. Я не знал, что мне думать. Правда или ложь, но я не принимал её. Покорно дошел за ним до кабинета доктора Лиама Ван Хельма — на околодверной табличке полное имя выбито. Мэйв пропустил меня вперёд, заставил постучаться и зайти первым. Встретивший меня мужчина, черноглазый, с волнистыми тёмными волосами, смутно и на удивление болезненно напомнил о чём-то. О ком-то, с кем я виделся и, наверное, общался в последние пропащие зомби-недели. «А может, с кем ты и сексом занимался», — испуганно подсказала мне побитая, еле ковыляющая на костылях память. Не надо мне такого счастья! Я ни с кем до киллера не спал, не собираюсь и после! Лиам тем временем усадил мою уже капитально отсиженную задницу на большой мягкий диван и предложил печенье, довольно оригинальное — с клюквой, черникой и каплями молочного шоколада. Доктор взял его из хрустальной вазы на столике между диваном и его рабочим креслом. Под столиком валялась пачка этого же печенья с надписью, которую я недоверчиво зачитал вслух, по слогам. — “Dark side”? Печенье Темной стороны?! Да где вы такое берёте, хитрожопые? — Скушай парочку, — ответил Лиам. — Не обещаю, что от сладкого полегчает, но с чего-то надо начать. Я отломил неровный кусочек, разбрасывая крошки веером вокруг себя, недоверчиво положил печенье в рот. Пожевал, глядя на столик — там кроме вазы еще листок бумаги валялся и шариковая ручка. Всю голову заполнил хруст. А ещё — желание отвернуться к стенке, включить звук челюстей погромче, внутри и снаружи, и поплакать не слыша себя. — Меня избрали посредником, потому что я не участвовал в событиях и знаю о них исключительно то, что Сент-Мэвори сейчас расскажет, — промолвил доктор. — Ещё секунда, я налью чаю, воды или кофе, на твой вкус. Печенье очень сухое. — Спасибо, обойдусь, — я принял из рук Лиама салфетку. — Мэйв, ты не мог бы кратенько пересказать свой бред с начала? — Десять недель назад, в начале апреля, Ангел покинул Землю. Куда и зачем улетел — не сказал. И надолго ли — тоже никто не знал. Для Ксавьера это выглядело так, словно супруг его бросил. — Снова? — Угу, дважды. Угнетающий мрачняк опустевшего особняка усиливался притворным равнодушием коммандера Юлиуса и церебральной болезнью мессира Асмодея, новые симптомы которой заставили его вернуться в Госпиталь №1 и находиться там круглосуточно. Предоставленный самому себе Кси вяло работал, а в обеденные перерывы навещал демоничного тестя, пересказывая терзавшие его сны, сон за сном, то тяжёлые и кошмарные, а то дурацкие комедийные, пока один из них не оказался вещим. В тот день мессир ненадолго выписался из больницы, то есть вернулся домой и заслушал Кси в деталях, не пропуская ничего. По описанию из сна Ксавьер увидел не выдуманный истосковавшимися мозгами образ, а реального человека, и он даже… ну, не чужой нам. Он музыкант, и Хэлл, например, от него в восторге. Господин Асмодей позвонил ему, приказав — ну или попросив, не знаю — прилететь с материка. Примерно с этого момента, хотя, я полагаю, даже днем раньше ты, Ману, не можешь считаться дееспособным… Мы припёрлись к Лиаму ранним утром. Когда Мэйв закончил чудо-пересказ, солнце стояло в зените, я схомячил всю пачку печенья и ещё попросил добавки, полтора раза отлучился в сортир и загрязнил пять чашек, то молоком, то кофе, то кофе с молоком. Мне было плохо? Хрена с два! И подите вообще в жопу, в лес и другие места, где я вас никогда-никогда не увижу! Я икал от боли. Кашлял и хрипел крошками Darkside-печенья, а потом всё равно упрямо жевал, набив полный рот, пихался в диван, бил его и ругал, словно он был виноват. Но виноват был только я, один лишь я и никто другой. Если бы не я, киллер в эту самую полуденную пору вёл бы свой бравый отряд на полигон в атолле Мидуэй, отчитывал бы новичков, курил и надменно позировал небу и океану как лучший в мире мужчина-модель. А вместо этого — застывшие внутренности. Агония нескольких граммов моей паршивой, не достойной покоя души. И ей даже в аду не гореть, настоящий ад погнушается мной, внесёт в чёрный список. Но я по-прежнему ни во что не верил. Я отрицал. Вы все мне врёте, не знаю зачем, но врёте, врёте, врёте… Я накричал на стол и подушки, потом тихо завыл, пытаясь вырыть в диване колодец, схорониться там и не слышать, как врач обсуждает с Мэйвом глубины моего пубертатного отчаяния и прописывает против него таблетки. — А есть колёса, стирающие память? — спросил я шёпотом, боясь собственного громкого голоса и вытья. — Чтоб не три месяца, а двенадцать лет разом исчезли? — Хочешь не помнить себя наотмашь, личность уничтожить? — нахмурился кузен. — Нельзя такое делать. — Вообще-то законом не запрещено, — возразил умница Лиам. — Я тестировал… да чего греха таить — на себе. Пропил полный курс, воспоминания поблекли. Но это не помогло. Чувство утраты не покинуло меня. А оно, по сравнению с твоим, было незначительным. Не калечь себя, малыш. — Дайте попробовать. Умоляю. Я просил, настаивал, вопил и канючил. Грыз подушки и лаял, как собака. Почти намекнул, что сделаю под столом лужу. Доктор вручил пробную банку таблеток — уверял, что не из-за угроз обоссать дорогой паркет — но противный Мэйв не отдал лекарство сразу, пообещав отдать дома. В поместье я продолжил просить, вопить, скулить, висеть на его непреклонной шее и доказывать, что иначе умру и попрошу в завещании не воскрешать меня, как некоторых. С шеи задолбавшегося, но терпеливого братишки меня снимал не кто-нибудь, а мессир. Он же, как фокусник, достал таблетки из-за уха Мэйва и вручил мне. Я высыпал в рот полбанки, счастливый в свершившемся безумии, но во рту разноцветные пилюльки превратились в обычные конфеты-леденцы и приклеились к зубам. — Мешшир! — я едва челюсти разжал. — Убедительно? — он заулыбался как отец всея сволочей, жестом отпуская Мэйва. — Не то слово! И как дальше жить? — я потряс полупустой банкой, но и там зашуршали конфетки — какие-то другие, в оболочке из желе. — Не живи? — предложил он непринужденно. — Точно! Я хочу в кому. Вы можете отправить меня в кому? — Могу, но я только из Госпиталя и, британской мамой клянусь, Мори погрузит тебя в медикаментозную кому круче меня, да и провернёт всё грамотнее, с заботой о твоем тельце, согласно нормам безопасности. — Хорошо! Тогда я поехал? Полчаса боролся с Мэйвом за ключи от Астона Мартина, забыв, что в автомобильном парке Мортеалей хватает и других тачек. Но какая разница, я привык к этой. Кузен наотрез отказался: сначала — разрешать мне ехать в больницу, притворяясь моим папкой, потом — прямо или косвенно участвовать в моих гениальных планах или потворствовать их исполнению, и наконец — отпускать меня на койку смертника в одиночестве. Но я просто вырвал ключи, когда он зазевался, и сбежал. Пусть преследует на велосипеде, если остальные автомобили разобрали. Аморес не удивился: я не был первым, кто обратился к нему с просьбой умалишенного. Попыхтел с научным видом, сделав кому-то звонок, и задал единственный вопрос: — Голубчик, когда из комы выводить себя прикажешь? — Когда звёзды слипнутся в один блестящий рой и взорвутся, обесцветив небо днём. Он поднял бровь, но не комментировал. На том и порешили. Давайте скорее покончим с бумажными формальностями, всюду галочка «согласен», «ознакомлен» и «от любых претензий отказываюсь». Симпатичные грудастые медсестрички раздели меня, деликатно пощупали и обклеили квадратными силиконовыми пластырями с торчащими оттуда проводками. Непристойно пошушукались, что два венных и один уретральный катетеры вставят после того, как я отрублюсь. Ой, кому что. Растерзайте меня, голого, на части, я всего лишь хочу не знать, что погубил мокрушника и никогда его больше не увижу. Как такого козла, как я, земля терпит. Удивлён, что меня до сих пор не поразил геморрой или другая отвратительная болезнь. Мори заглянул перед самой процедурой, которую должен был проводить анестезиолог, и попросил меня заполнить ещё одну дурацкую анкетку о самочувствии. Ну сколько можно? Я вывел в четвёртый раз данные о поле, возрасте и месте жительства матери, семейный анамнез, личный анамнез и историю вредных привычек. Так устал скрипеть ручкой, что не огорчился, когда в палату ворвался Сент-Мэвори. Скорее странно, что у него столько времени заняли поиски меня. — Ману, а что если я скажу три главных слова? — «Демон восстал, выкусите»? Dead is a new alive? — Не совсем. — Тогда поди нахер. — Ману, малыш… — Нахер — это вон там, — я указал на створки автоматических дверей. — Ману, это выход из кризиса. Самый жестокий из возможных, но выход. Ты отличался от окружающих тем, что направлял свой гнев, боль и отчаяние в музыку. И… и секс. И все беды мира. Я верю, что с этим ничего не изменилось. Тебе плохо, нам всем плохо, но, кажется, нет, я точно уверен, тебе пришлось хуже всех. И прости глупцов, осмеливающихся считать, что это не так и ты дёшево отделался. Юлиус или… не важно кто говорил, что самые большие страдания Габриэль причинил тебе. Я знаю, я честно понимаю, что тебе осталось испытывать на прочность две вещи — безысходность и себя, лежащего в ней лицом вниз. Но я обещаю поднять тебя вместе с ней и нести. Не важно, насколько тяжким грузом вы с ней ляжете на меня. Ты набросился и оккупировал сегодня мои плечи, как самый желанный захватчик, и я выдержал. И я обещаю выдержать сколько угодно ещё. Только не покидай меня вслед за ним. Только не вместе. Пожалуйста. Такой двойной удар не по силам уже никому, даже богам и титанам. А я простой оборотень. И я тоже хотел бы показать этому миру средний палец и проорать: «Славный денёк, чтобы умереть!» — Ладно, — я начал срывать с тела проводки и клейкие пластыри вместе с растущими на мне всюду — как оказалось! — короткими волосками и неприличным ойканьем. — Помоги, пока медсестры с перекура не вернулись и моя дурная слабовольная душонка не пошла на попятный.