Печенье тёмной стороны

—— Часть 4 — Треснувшее царство ——

Я был не прав: тринадцатилетие отличалось от всех прочих этапов моего взросления. Оно было хуже. Потому что пришла повестка. Я и забыл. Чёрт возьми, как я мог? Смотрел на официальное письмо и двухстраничный бланк для заполнения и постепенно краснел от злости. ELSSAD, который теперь некому возглавлять. Сколько ещё он будет издеваться надо мной после своей смерти? Выбросил бумаги в окно и оделся в самое старое и поношенное тряпьё, какое только нашёл в недрах шкафа. Предполагал, что нажрусь вином и джином до поросячьего визга, снесу пару столов, окна разобью, лампы или рожи гостей. Уверен, что и домочадцы так считали и готовились к моим пьяным деньрожденьишным выходкам в хоккейных масках и наколенниках. А я удрал. Взял и удрал. Хрен вам, а не праздничек. До вечера просидел на берегу Тихого океана, бросая ракушки и мелкую гальку в воду. Насыпал песчаные горы и выкапывал глубокие рвы. Разрушал потом ударом с ноги. И вспоминал отца. То есть я пытался представить, что знал бы его. Что рос бы с ним. Что он был бы рядом в тринадцатый день моего рождения. И что бы он сказал. И как бы строго отчитывал за мою безголовость. И, может быть, подобно матери, категорически не одобрил бы любовную связь с взрослым мужчиной. — Но разве ты был мужчиной? — спросил я, погрузив грязные босые ноги в шелестящие волны. — И взрослым? Разве нормальный человек или Перевёртыш ушёл бы вот так, послав в жопу всё, чем дорожил, перегруженный чувством вины? Я читал обрывки мыслей твоего приторного альтер эго. Убитый горем после, Ангел и не подумал закрываться и экранировать от посторонних ваш последний разговор, твои последние минуты. Мне сто раз твердили, что я не должен строить свою жизнь вокруг тебя. И что всё обрушилось только в моих глупых грандиозных планах на совместное будущее. Я знаю, знаю. Может, завтра на меня с пальмы упадёт перезревший кокос и зашибёт насмерть. А я тут губу раскатал на три альбома, славу, мировой тур. Хотя у меня даже музыканта на бас-гитару нет. До сих пор записываю партии сам, как лох, а на готовящемся сольном выступлении в Ванкувере на басу сыграет… да, опять твой приторный брат. Словно он теперь до гроба будет вынужден затыкать собой все пробоины, двойные пробоины. За себя и за тебя. Неужели тебе не стыдно? Ненавижу тебя, любимый. Ненавижу всё то время, когда силы заканчиваются на что-то хорошее и светлое. Память о тебе априори не может быть светлой. Убийца, изменщик, предатель, садист, людоед, нигилист, анархист, неонацист, икона геноцида, экстремизма и нетерпимости… Я не закончил, и не потому что у меня дыхания не хватило продолжить список твоих званий и «достижений». Мне никогда не разделить твоих убеждений — не перестану же я быть евреем! Но это не мешает тебя любить… и в полной мере ощущать себя дико и противоестественно, под прицелом и в опасности. Для тебя мир состоял только из жертв и немногих хищников поплоше, покорно уступавших тебе дорогу, и не только по праву силы, но и статуса. Ты так гордился своей царской кровью. Лорд Демон, пфе. Богоподобный — ещё раз пфе. Тебе всё-таки льстило обожание, нравилось чужое унижение и раболепие, твоя слабость, твоя чёртова слабость! Не настолько ты был совершенством. Но сколько бы боли ещё я ни испытал, сколько бы изъянов в тебе ни искал и почти находил, а я не в состоянии выбросить тебя из себя, из головы, из задницы, из души. И та чёрная сладковатая мерзость, похожая на вязкую патоку, засела в меня не выдрать, въелась, вгрызлась, как к себе домой, и блуждает по телу, то отрываясь и свободно плавая в крови, а то присасываясь ко мне свирепым проголодавшимся зверем. И я ошибся: ты ушёл, скотина, но ты ведь не покинул меня целиком! Носить частицы тебя — редкая честь… и редкое проклятье. Потому что Я НЕ МОГУ ТЕБЯ ОБНЯТЬ, СВОЛОЧЬ ТЫ ЭДАКАЯ! ОТЗОВИСЬ! — я опомнился, оглушённый — я орал во весь голос. Наконец-то я заорал, разрушил плотину, сдерживавшую эту боль, радость-то какая, аллилуйя. Но всё равно мне странно и неловко. Погрузил смущённую морду в солёную пенную воду. Неистовство остудил, а горечь, горечь куда девать? Прибрал с лица волосы, отплевавшись. — Отзовись? Отзовись… Я лёг на волны прямо в одежде. Августовское солнце смотрело на меня дружелюбно, аккуратно грело, не слишком припекало. Мокрушника от себя насильно отодвинул, вернув образ отца. Он собирался и тут же рассыпался, не имея ни чёткого лица, ни сколько-нибудь узнаваемого силуэта. Какой у него голос? Тоже неизвестно. Был ли он тираном, тюфяком-подкаблучником или жил с ма хорошо, душа в душу? Наверное, она сильно его любила, раз никого взамен не нашла. Тринадцать лет она одна. И я буду один. Растолстею, как она, тоже стану безобразным, скучным и никому не нужным счетоводом. — Совсем рехнулся спать в воде? Утонуть захотелось? — Братец? А, братец. Отвали. Он вытащил меня из океана за волосы, смачную оплеуху отвесил. Глаза горящие, сердитые-сердитые, и даже вечно бледные щеки малость раскраснелись. — Ну чего ты пристал? Я именинник, что хочу, то и делаю. Именинников не бьют. Ксавьер врезал мне ещё. И я, утробно зарычав, вжался в него посильнее, постаравшись при этом не треснуть напополам. Не задрожать и не заплакать. Пусть бьёт, мне всё равно. Мне нужно чьё-то тепло. Родное тепло, привычное, с закрытыми глазами узнаваемое. Мать не умеет заботиться обо мне молча, деда-старейшину я всегда побаивался, а остальные родственники… Да в топку их, не они мне нужны сейчас, а отец. Как же ужасно не иметь его. Но, за неимением отца, и противный старший брат сгодится. Он остолбенел, охреневший, особенно от внезапного рычания растерялся, видать. Потом коряво обнял меня. Потом более красиво и уверенно обнял, пристроив руки удобнее, сомкнув кольцом — так, что мне и впрямь стало легчать. Два белобрысых дохляка на пляже зажимаются, чудилы. Но я не в первый раз уже подкатываю к нему за теплом и лаской. Задрожал всё-таки, почувствовав, как он целует меня в мокрые волосы, затылок беспорядочно гладит. Рассказать кому — засмеют, но именно такой близости мне и не хватало. Лишенной формальности, сексуальности и обязательств объяснить, что я, чёрт возьми, творю. Мамка тряслась надо мной всё детство, приносила с охоты лучшие куски дичи, жарила на камнях самые вкусные яйца мелких пташек, воровала красивую одежду у ткача в городе Мертвителей и даже смастерила качели, чтоб меня побаловать. Но самое главное она упустила. Я словно недолюбленный ребёнок, которого рано оторвали от груди и забыли рассказать, что значит быть семьей. — Мир? Кси бухнулся в рыхлый песок и камешки, на свои тощие коленки усадил меня. — Если ты не заметил, то я частично заменил тебе отца. — Да всё я заметил, ботаник. А ты давно тут торчал шпионом, подслушивал и невесёлую болтовню мою, и разное, тихо в котелке варящееся. — Если ты хотел знать, каким он был, внешне — то на меня зырь. — Ещё чего, глаза вытекут, — я уткнулся протестующей мордой в его тощую шею, острые ботанские ключицы впились мне в подбородок. Всё равно удобно. И руки у него деликатные, мягонькие, как у настоящего неженки, моим волосам и затылку понравилось. — Нет у меня никого, кроме тебя, представляешь? А представляешь, как тяжело жить с образцовым братишкой-придурком? — Ой, даже не подозреваю, — он иронично отвесил моей заднице шлепок. — Тебе торт сделали размером с тебя. И весит столько же. Помадка, вишни, сливочный крем. На ромовом бисквите. А ты сбежал, по пляжу шаришься, наверное, хочешь, чтоб дети из приюта завтра твой тортище сожрали, с тарелками откусывать будут. — Ещё чего, — повторил я капризно. Засопел. Организм просигналил, что не жрали мы со вчера или с позавчера. — Кси? — Ну? Домой топать созрел? — Да. А можно ты будешь меня иногда любить? Чтоб уютно. Тепло и домашне. Чтоб твоя семья… — я запнулся, перепугавшись от собственной наглости, — иногда была и моя семья. — Она и так твоя, осёл, — проворчал он с раздражением, но явно врал и был рад моим словам, и напомнил собой ма, а не папу. Поцеловал меня в щеку. Думаю, на роль Тисс он и впрямь подходит больше. — А твои огнедышащие детки зовут тебя мамочкой? Ты мамочка? — Они не огнедышащие. Но в остальном верно: несмотря на то, что Ангел был на сносях, весь в панике пузатый и беременный, меня, а не его они сразу признали своей кормящей мамашей. Эндж только живым инкубатором побыл и, едва оправившись, на работу слинял, ему уже практически на бегу шов накладывали. — Ты так и не сознался, любишь ли его. Иногда мне кажется, что тебе насрать, жив он или как. Верен тебе или где, по каким парням вдруг, может, шляется. — Ты ошибаешься. Но о своих чувствах к нему не скажу, не дождёшься. — А тебе бывает одиноко? В вагоне обязанностей, с нехваткой свободного времени, в куче молочных бутылочек и подгузников. — Вот не дает тебе покоя моя личная жизнь, да? Мелкий, — Ксавьер достал телефон. На заставке я увидел детализированный глаз, сине-зелёный, такой огромный, что практически макро — и втихомолку озадачился, чем или кем увлечён мой брат. — Нам всем бывает одиноко, и мне в том числе. Дома, на работе или на улице в толпе. А молоко они не пьют. Совсем ты племянников не знаешь. Давай вернёмся в особняк, познакомишься. — Кси, а вселенная исполняет желания в день рождения? Твои исполнила? — Не особо. Если загадываешь что-то важное — сразу забывай это. Вселенная не хочет, чтоб ты подсматривал и подслушивал за тем, как она колдует для тебя. — А у тебя есть ответы на любые вопросы? На вообще всякие? — Почти, мелочь ты приставучая. — А можешь ответить на мой? Тайный. Умолчённый. Мы поднялись из песка, Ксавьер отряхнул меня, потом себя, потом мы нашли мои кеды. — Время не лечит, это миф. «Лечит» память: постепенно искажает и затирает даже самые дорогие воспоминания, нагромождая поверх них всё новые и новые. Но ты не забудешь — как бы отчаянно ни стремился избавиться. И не смиришься. И если найдешь, кому отомстить — отомстишь. — Почему? — Я бы так сделал. — Фе, я не настолько кровожадный, как ты. — О, ты себя плохо знаешь. Обувайся. А я уже почти с брателлу ростом вымахал. Обогнал его рысцой, прыгнул за руль, но его пидорский лимонно-желтый «ламбо» слушался не нажатия на водительские педали, а голосовых команд. Чёртов искусственный интеллект, везде понатыкан, иногда кажется, что умнее меня. Но уж поумнее многих людишек точно: и про погоду доложил, и про торт со съедобными свечками, что его на террасе прямо сейчас разрезают — для этого Кси телефон доставал, уведомление отправить, что нашёл меня и праздник можно начинать. Дурацкий день рождения. Но я хоть попытаюсь на пару часов прикинуться счастливым. И дотянуть на минималках в новый день, обещая себе забвение — в работе, в еде, в вине, в прогулках по пляжу, который мне, между прочим, понравился. Я стал наведываться туда чаще, купаться, оставался загорать. Изредка ловил минуты наедине с Кси, потому что если я засиживался у воды допоздна, забирать меня неизменно приезжал он. И я засиживался намеренно. Обменивал желание поплакать и пожалеть себя на дружеское объятье с ним. Я не хотел поддержки Мэйва с кровосмесительным подтекстом, стыдного секса, фелляции, пенетрации или чего-то похуже, что казалось вовсе не гадким, а… оскверняющим память о мокрушнике. Я боялся собственной порочности, что охотно приму приставания. Поэтому я избегал кузена вне студии. А вот Ксавьер из блевотного и несносного родича превратился для меня в вещь первой необходимости. Время не лечило, я убедился. Зато лечил он. Глядел в горизонт своими концентрированными алкогольными глазищами (сознаюсь, мне всегда нравился их цвет, крутой, на стопроцентной сатурации зелёного, вот их бы я себе на экранную заставку украл) и готов был качать меня на руках, как в детстве. Убаюкивал в самый крепкий сон. И жизнь казалась почти сносной.

* * *

Дни пошли ровными рядами-клетками в календаре, белые — будни, розовые — выходные и человечьи государственные праздники. С сентября я обещал вернуться в школу, и вернулся — в экспериментальный класс, собранный из нас, Изменчивых. Правда, я всё равно много прогуливал, но не по своей вине: “Starswarm”, должным образом оформленный и с честью выдержавший пост-продакшн, вышел на старт продаж, через обычные магазины и онлайн. Sire Records не обманули, рекламная кампания была грандиозной и массированной — по всем возможным СМИ, андерграундным, конечно. Критики европейских музыкальных изданий приняли мой переполненный кровью и слезами опус крайне благосклонно, Штаты и Канада отзывались сдержаннее. Зато Азию буквально разорвало в шквале восторгов, десятки предложений о выступлениях посыпались отовсюду, но особенно — из Британии, Южной Америки и Японии. Подготовка к запланированному мировому туру угрожала затянуться из-за пробелов в кадровом составе: я всё так же не мог найти нам live-басиста, а Ангелу, как ослепительному фронтмену, не к лицу было бренчать на басу и одновременно петь (тренировочная сцена в Ванкувере не считается). Правда, Джин Симмонс с этим справлялся… но у него не было в обойме ещё одного фронтмена, да и музыка в техническом плане курила в сторонке. Я попросил главных боссов (из Warner Music, минуя средних боссов из Sire) перенести движуху ближе к Рождеству, обещал до конца ноября разобраться с нехваткой музыкантов. Но разберусь ли? Это не как со школой, одного словесного обещания маловато. Нас успели подписать на разогрев к Виктору в Хэллоуин на распиаренную Castle Party — он сам позвонил и напросился. Я рад был его слышать… наверное: сутками ничего не чувствовал, ни радости, ни довольства, кроме тех редких минут на пляже на руках у брата. Вик сказал, его шведские и немецкие коллеги по индастриал-цеху тоже проявили интерес к Ice Devil и хотели бы коллаборацию. Ту самую, вожделенную. Отлично, я не против. Готов поработать со всеми, создать ремиксы, закаверить старых Depeche Mode (всё еще мечтаю о tribute-альбоме), просто поиграть сообща, дружно посмеяться и устроить вечерний загул в дюжине баров, последовательно напиваясь в каждом. Может, кто-то даже одолжит нам басиста? Довольно дерзкая мысль. О Дарине. Фанаты не стали бы придираться и критиковать, что состав свежеиспеченной группы лихорадит, они редко вникают в такие тонкости, а Йевонде справился бы на ура и заодно встретил бы во плоти своего наркокурьера… ой, то есть наркокумира, Дезерэтта. Я бы на его месте прыгал до потолка от счастья. Дэз — сплошное загляденье, и делает всё как боженька, при этом дико стесняется, шифруется и пытается уйти в середнячок, чтоб не выделяться. Например, на барабанах стучит, изображая дитя любви (вернее сказать, порочный плод содомии) Джои Джордисона и Ларса Ульриха, а ведь я готов поспорить, у него есть свой стиль. Ну или будет — когда он даст себе волю с оригинальными идеями и импровизацией. Еще я подозреваю, при желании серафим сыграет на такой скорости, что сожжёт палочки, том-томы и бас-бочка задымятся, а сплэши и хай-хэт — раскалятся докрасна¹. Это было бы в тему шоу, если бы мы исполняли экстремальный death или trash-metal, хотя чем чёрт не шутит… Наверное, иногда мне хочется поразить публику ради поразить, любуясь разинутыми ртами, а не во имя музыки. Короче, Дэз — красавчик и монстр ритм-секции, Йевонде влюбился бы по уши в его талант. Но. Что-то остановило меня. И разговор с Виктором окончился обычным вежливым «пока». И почему? Какого хрена? Он бы без проблем одолжил мне Дарина! Но я сплю и вижу мой великолепный чёрный Fender Precision Bass в руках у другого. Я больной. Просто больной. Так и останусь навеки без басиста. Больше часа убивал тупым щемящим взглядом несчастный мобильник. Приходили пачки сообщений, мелькнул входящий вызов от матери. Когда понял, что могу пошевелиться и не сдохнуть при этом — оставил всё непрочитанным и неотвеченным и ушёл в студию. С его «смерти» прошло два месяца и четыре дня. Пора сочинять новую песню. Точнее, сочинять музыку, слова давно готовы. Старая добрая сатира, смех сквозь слёзы, повествование о гротескном вправлении мозгов: каждый вечер я, лирический герой, закапываю свою безвременно почившую любовь на кладбище, но каждое утро эта дура вылезает из могилы, разбрасывая цветочные венки и искусственный дёрн, и возвращается ко мне в дом, попутно пугая весь город. Она писаная красавица: полусгнившее лицо, проплешины с жуками в волосах, комья сырой земли на белом (аллюзия на подвенечное) платье. Какая жалость, что она девушка. Но делать её парнем совесть не позволила. Сколько можно эксплуатировать эти слезливые гомосексуальные мотивчики. Почему-то я не хочу, чтоб мир думал, что я гей. Вряд ли я гей. Сатана моей мокрой мечты был ровно один. И я уже прояснил для себя, что настоящим мужчиной он не рождался. В студии пустота и тишина, охренеть, даже Гед куда-то отлучился. Но не страшно, ведь он прилежный задрот: не бросит пульты посреди рабочего дня, предварительно не настроив и не отладив звук до идеальности. А мне настраиваться недолго: карандаш надёжно воткнуть за ухо, чтоб держался не падая, клочки бумаги со старыми черновиками ритуально раскидать вокруг мусорной корзины (потому что никак в неё не попаду при броске, мазила), а Stratocaster — повесить привычной тяжестью на плечо. Трансформ-панели развернули мне небольшое старинное кладбище, мраморные и гранитные надгробия, ползучие розы, плющ и сирень. Я представил на тропинках между могилами свою упрямую невесту и заиграл. Это в кои-то веки не ре-минор, музыка довольно звонкая и быстрая, так и сочится цинизмом и недоумением. Может, надо вызвать священника-экзорциста? Пусть выбьет из зомби-девицы дурь с ежедневным воскрешением. Спать надо мирно в могилке, а не разгуливать почем зря. Ты умерла, лапуля, умерла! И я… должен сам в это поверить. Чтобы ты, наконец, упокоилась и больше не вставала. В музыке есть своя запутанная геометрия линий, моя задача — поймать их, вырвав из клубка других, будущих, ещё не написанных песен, витающих в голове, и выложить в особый узор. Узор этой мелодии напоминал кулак с отогнутым средним пальцем. Зато в кои-то веки весело, без затрахавшей уши меланхолии, норовившей уговорить слушателя по окончанию песни наглотаться таблеток или с крыши прыгнуть. Завтра тщательно проработаю партию клавишных, а гитарного соло тут, пожалуй, не будет. Задорная невеста с глумливым текстом перетянула одеяло на себя. Ну и флаг ей в костлявые грабли? На этом всё, я уложился в час, осталось записать ноты. Верхняя E оборвалась в жуткий стон, а другие струны запутались в моих пальцах. Это я не вовремя (а бывает вовремя?) разогнулся, готовясь снимать гитару, и увидел её — невестушку — на 3D-тропинке, поросшей правдоподобно пожухлой и затоптанной травой. Не завизжал. Не обоссался. Странно. Нервы покрепче, что ли, стали. Однако сильнее, чем сейчас, я был напуган всего однажды — когда впервые пробрался в Хайер-билдинг и застрял в отключившемся лифте. Никто впоследствии не удосужился рассказать, что за страхолюдный зверь голосил тогда в шахте, официальные корпоративные газеты и журналы тоже молчали, а я не горел желанием расспросов — чувствовал, что с ротиком на замке и задница целее будет. Но я отлично помню, как объявляли боевую тревогу, созывали ELSSAD, а меня самого уберкиллер чуть не замочил, приняв за врага. Опасность была реальной, и кто-то вполне мог со страху напрудить в свежие портки, не особо стыдясь проявленной слабости. Ну, а сегодня что? Допился. Не успев толком раскачаться. Бутылку вискаря едва пригубил, три глоточка… Или это от недосыпа? Ну здравствуй, покойница. Где гниль и жуки? А свадебный наряд? Вместо платья меня порадовали рваными парусиновыми штанами, закатанными до колен, и грубой полотняной рубахой XVIII века. Одежда отсыревшая, в пятнах плесени, от души вывалянная в грязи и крысином помете, будто полгода провалялась на помойке под затяжными ливнями. Твою мать, как девчонку полиция на подходе к центру города не задержала? А охрана Хайер-билдинг куда смотрела? «Дикие коты» должны были гостью ещё на ресепшн повязать с шутками-прибаутками по поводу колоритного экстерьера. И ещё! Чтобы добраться до двести восемьдесят восьмого этажа студии, нужно ввести в лифте секретный цифровой код — это вместо нажатия на обычные кнопки. И откуда бы мертвечине знать код? Ой, бред. Чего я парюсь? Допился и доигрался, галлюцинации у меня. Хотя я сегодня сравнительно выспался! И не употребляю ничего на регулярной основе, в отличие от Дэза. Чур меня. Я продолжил с прерванного места: снял гитару, еле-еле выдернув застрявшую в струнах руку (фаланги пальцев принесу в жертву богу музицирования как-нибудь в другой раз). Медленно и тщательно протёр глаза. Похлопал ими. Ущипнул себя. «Невеста» была на редкость упряма и не исчезла. Я выключил трансформ-панели, пряча в пол осязаемые голограммы кладбища. «Невеста» не спряталась вместе с весёленькими надгробиями, предпочитая идти на меня тараном. Таран в лохмотьях, хм. К бутылке надо было с утра больше приложиться, больше, основательнее! Тогда колени так не подгибались бы. Нет, нет, без паники. Где-то под студийной приборной доской Хэлл вмонтировал сигнализацию, так называемый «код красный», проще некуда, всеобщая мобилизация, позвать на помощь, потянуть стекло, выдавить рычаг… — Выдавить стекло и потянуть за рычаг, — поправил призрак не ужасающим замогильным голосом, а ровным и высоким. С натяжкой годится на девчачий — если б не такой ледяной, крошащий, на мелкие кусочки разрезающий. Меня от первого же слова по спине ножовкой «погладили». И какого… экзорциста его лицо пряталось под живописно всклокоченными волосами? А где не пряталось, там его неприлично густо измазала земля, но гниль, похоже, не тронула, а с такого расстояния ещё и… Боже, боже, Яхве, ты там издеваешься на своём еврейском небесном престоле?! Тело меня ни в какую не слушалось, молча подав в отставку, мозги перегрелись и твердили, как заведённые, о глюках, о несвежем омлете, съеденном на завтрак, а ещё вода в мини-баре студийном наверняка протухла и… — Свет включи? И подойди. Чтоб не гадать. Подойти? Ага, с молнией и треском. Тут проползти бы. На брюхе. От непереваримой смеси ужаса, полудохлой надежды на чудо и растущего подозрения о сдвиге по фазе мне захотелось пройти метаморфозу и действительно проползти к нему. Змеем. Так ведь легче. Меньше мучиться. В змеиной голове меньше мыслей, больше дела. И меньше потребностей. Голод и сон. И погреться на солнышке. И никаких экзистенциальных чудовищ. К сожалению, я совсем ничего не мог. Намертво прирос к месту с нервным тиком в виске и щеке и… да вся моя морда дёргалась, как на карнавале у сатаны. Я молился. И проклинал свою долбаную жизнь. Помогите мне. Помогите! — Ну иди же ко мне, — попросил Ты почти нежно. Если я сейчас же не закричу, не завою и не зарыдаю, то точно двинусь, безвозвратно потеряю рассудок! Но я зарыдал. И промямлил сбивчивые слова благодарности в адрес никому. И помчал сломя голову. Прямо на него. С ног сшибу, если получится. И сам грохнусь. Если получится. Только бы получилось. Только бы не призрак. Только бы не промчаться сквозь него. — Скотина! Он картинно раскинул руки, готовясь меня ловить. — Ублюдок! Почему студия вдруг площадью с футбольный стадион? — Тварь бессовестная! Она всегда была такая огромная? — А-а, ненавижу! Тут как кросс бежать, ёбаный километр. — Ненавижу, ненавижу тебя!.. Сорок два километра. Греческий марафон. — Миллион раз тебя ненавижу, козёл! …и где-то один разочек, случайно — люблю. Непонятно почему, само вышло. Он ещё и улыбался! Криво, левым уголком грязного шлюшного рта, как самая главная и непревзойдённая сволочь в мире. Нет, правым. Гад! Это чтоб запутать меня? Поднял оба уголка рта. И всё равно улыбка вышла кривая, дикая, шокирующая, гипнотизирующая. Что за талант шиворот-навыворот?! — Демон. Врезался. — Демон… Врезался, мамочки, пойман, опять в плену, опять схватили, опять в ловушке, опять… — Демон. Тело мокрое, немного скользкое, он как утопленник, поднятый из морской пучины. Потому и одежка в хлам, да? — Всё, замолчи. Слушаюсь. Вцепился в него, в его плечи, покрытые непонятной слизью, вцепился до резкой боли в костяшках. Висел преданной тряпочкой и тихонько выдыхал в перерывах между спазмами от рыданий. В груди горело, в глазах, кстати, тоже, тёмным кровавым заревом. Не мог открыть их, да и не хотел, поэтому держался за киллера как осчастливленный псих, ощущал его частями обезумевшего тела, убеждался сто тысяч раз подряд, что да, действительно, это он. Не просто смертельно спокойный, холодный и отстранённый, а устланный снегом внутри и снаружи. Толщи этой холодной белой дряни в нём раньше не было. И я ни за какие алкогольные трипы не сочинил бы это сам, не додумался бы. Значит, он настоящий. — Уже все знают? — прошептал я пугливо, нарушая его приказ. — Я последний? — Ты стал догадливым. — Уходишь работать? — Нет. Переодеться надо. Домой зайти, с отцом поздороваться. — Можно с тобой? — Нет. — А мы всё ещё пара? Он отстранил меня, держа на вытянутых руках. Ногами я при этом не доставал до пола. — У тебя в спальне стоял флакон моего парфюма и еще уйма миленьких безделушек. Вернёшься — проверь, что этот хлам испарился. И мне сообщи. — Я запретил Иэну трогать твои вещи. Никто не посмеет отнести их на чердак. Киллер коротко приподнял бровь. Я помню, это признак нетерпения. — Вернёшься — сообщи. Уронил меня и ушёл. Ушёл! Твою мать! Да что за… Злость помогла совладать с новым приступом плача. Я мечтал жениться на киллере — до того, как случилось то, что случилось. Он не возражал. И я имел наглость быть недовольным, что заполучил его, потому что начал терять вдохновение. Ну что, теперь доволен? Ощущение, что этого отмороженного козла нужно завоевывать опять, с нуля, по новой. Но нужно ли? Точно нужно? А если всё повторится? Но неужели я позволю какому-то другому молоденькому ссыкуну виснуть на нём, нагло хватать за тренированные плечи и напитываться гнусными кривыми улыбками? Ну нахер! Я рванул вприпрыжку, догнав и обогнав Демона, дверцы лифта закрылись буквально перед его носом. Бензобак Астона Мартина пустовал, потому что утром кто-то забыл заправиться, и я спустился на этаж ниже, умыкнув с парковки ELSSAD небольшой мотоцикл. Не сказал бы, что хорошо умею водить двухколесных друзей, но других там просто не было, а мессир папчик меня пару раз на них катал, перевоплощаясь в мистера Арчера. От осторожной езды в самой правой полосе осталось ощущение скуки и безопасности. Зато опасность излучал особняк. Демону ничего не стоило попасть в него за мгновение ока и хитро прибраться у меня в спальне. По непонятной причине я был уверен, что он этого не сделает и я найду хрустальный сперматозоид духов на своём месте, как и пепельницу, и пудреницу, и старые оружейные запчасти. Я замер перед стеллажом и разноцветными полочками, взмыленный, переводя дух. По лестницам дома я тоже бежал вприпрыжку, торопясь и ожидая, что киллер опередит меня так или иначе. Всё было здесь, стояло и лежало, медленно собирая пыль. Даже неинтересно как-то. Я отвинтил крышечку непристойного флакона, поднёс к нервно подрагивающим ноздрям. Noir Arctic пахли полярным сиянием, тающим ледником, ночью и тишиной. Кто бы ни составлял букет аромата, он постарался на славу. Не добавил ни грамма древесины, дыма или фруктово-цветочных отдушек. Едва я успокоился и завинтил крышку, флакон начал таять у меня в руке. Видимо, вслед за ледником. Какая дурацкая мысль. Я быстро оглянулся: Демон присутствовал. Расхаживал по комнате бесшумным шагом, чистый и ослепительный в лакированной форме ELSSAD, не узнать в нём то жуткое заплесневевшее привидение. Руки за спину заложил, спрятав под гладкие зеркальные волосищи, которые традиционной волной спускались ниже бёдер. — На полки смотри, — велел он со скрытой усмешкой. Полки пустели. Предметы расплывались медленно, не сразу, двоясь и троясь в глазах до неполной прозрачности. Эта мысль ещё глупее предыдущей, но, по-моему, они сопротивлялись, не желая умирать и покидать этот мир. Первой сдалась пепельница, потом разные мелкие бумаги. Дольше всех за «жизнь» боролся парфюм — наверняка потому, что я его схватил. Очень жалко было прощаться с ним. И запаха не осталось. — Корпоративные химики изобретут формулу Noir Arctic позже, — сказал Демон, когда я изучил овальные и квадратные отпечатки в пыли: места, где хранились безделушки, теперь хранили их форму и размерность. Но это ненадолго — за неделю-другую пыль равномерно покроет всё. — Меня не обделят и голубой пудрой, компактной и рассыпчатой. Уж очень ты любил её на мне. — Ты объяснишь мне когда-нибудь, что случилось? — Дерьмо случилось. Слишком много дерьма. Ты забудешь половину, когда я тебя поцелую. Не переживай, этим богохульным ртом я отниму только лишнее и ненужное. Верну всё на прежние места. Дракон времени проглотит свой хвост, а я — замкну круг. Я ни в зуб ногой, о чём он, но я и не должен разбираться. Слушал его высокомерный голос — какой длинный диалог! — и радовался, и не мог наслушаться. И впустил его холодный раздвоенный язык в своё горло в предобморочном экстазе. Если некий умник в тот момент чувствовал колебания в воздухе, вспышки на солнце, магнитные аномалии или любые другие важные и радикальные изменения, то только не я. Я просто хотел быть раздет и опрокинут куда-нибудь, обозван куколкой, цыплёнком или аппетитным обедом, можно всё сразу. От скромности я точно не помру. Целуй меня, сатана, пока рот от ненасытности не взорвется или хотя бы не покроется созвездием ссадин и язвочек. Новые губы — моё почтение, воплощенный грех, лучше старых, но твой новый язык горше горького миндаля. Чем ты занимался, пока по могилкам валялся, цианид у себя в печени из персиковых косточек гнал? А, не важно, целуй. Вряд ли кто-то кроме меня способен выдержать тебя так глубоко в глотке и не засунуться никуда в ответ, в том числе любопытным носом. А что-нибудь дельное о твоих авантюрах я узнаю, когда последний занавес падёт, после титров, в кромешной тьме экрана, которую, если повезёт, разорвёт не имя режиссера, а твоё дыхание.

——— Конец четвёртой части ———