Печенье тёмной стороны

Угол

Feel me in the corner Oh beside your mouth Feel me in the inside Of the faintest trace of sound It's fire underwater, Breathing while you drown Feel me in the saturation When the sun burns out¹

Blue Stahli — “Corner”

— Дэз, с визита к старикам мне не даёт покоя одна вещь. Я увидел их такими, какими мне позволило моё воображение и их благосклонность. То есть какова их наружность на самом деле, так и осталось тайной. — А что если у них нет наружности? Тебя устроило бы аморфное облако света, немое, почти невидимое и не слишком дружелюбное? — А тот бог, в которого они синтезируются, сливаясь четырьмя облаками в одно, выглядит все же иначе? Плотнее? — Ди, я дурачусь. Пользуюсь твоими знаниями из фантастических книг. — Используешь против меня, я заметил. И заметил кое-что ещё. Если они выглядят произвольно и согласно моим ограниченным представлениям о красоте, уродстве и самопожертвовании, то и ты тоже? — А я тут при чём? — Не увиливай с нарочито глупым видом. Если ты бог, то имеешь более чем обширные возможности манипулировать сознанием и внушать то, что нам хочется видеть. То, каким мне тебя хочется видеть. Любые методы, любые… — И что, по-твоему, я внушаю? Хочу, чтоб все без разбора пёрлись от моего носа и красненьких бровей? Тогда, извини, на тебе это не работает. И если больше предъявить нечего… Серафим допил вино из бутылки, игнорируя бокал, поставил опустевшую тару под стол и вышел, ступая бесшумно и лишь немного шелестя крыльями. Демон долго смотрел в свой бокал — наполненный и нетронутый — пока не изнемог молчать и прошептал: — Работает.

* * *

— Мод, твои детишки начинают догадываться, — пожаловался Дэз, едва завалившись в кабинет половиной корпуса. — О какой из трехсот пятидесяти твоих тайн следует беспокоиться? — отозвался темптер, лежащий на столе и лениво раскуривающий трубку. — Кстати, добрый вечер, брат. — Не добрый! Юлиус копает под стариков. И под меня. Влез по локти в тонкие материи. Сообразил, что орган зрения — такая же относительная ложь, как и все прочее. Моди, тревога! Он скоро поймет, что жизнь как таковая — бессовестная симуляция. Сон разума, тоскующего без стен и потолков. — Мать моя смертная, не пори горячку. Да, мальчик немного огорчился, что увидеть — не значит ухватить суть. Это обыкновенная жажда познания и охота за так называемым настоящим. — Вот именно! Нет ничего настоящего, есть только различные толкования через восприятие, но он подозревает, что я что-то подтасовываю нарочно, действуя в своих меркантильных интересах. А он хочет некий бесстрастный образец мира, где никто ничего не желает и плюет на наличие интересов. Но ведь интерес — то, на чём мир и держится. — Почему ты вещаешь это мне, Дэз? Расскажи ему, так же вдохновенно. Успокой деточку-ассасина. — Так мне солгать? Я хочу ему нравиться! Но я не приукрашиваю себе внешность — хотя бы потому, что банально не знаю, что ему понравится — и как ему понравиться. Мне остаётся быть собой, причем не в лучшей версии себя. Но я и близко не могу добиться равновесия с этим, потому что выпячивание недостатков тоже превратится в ложь и манипуляцию и попытки выставить себя незаслуженно в худшем свете. Мод приподнялся, не прекращая дымить. — Дэз, а почему ты просто не признаешься, что любишь его? Что сходишь с ума и творишь ерунду, расчувствованный в сахар и сопли рядом с ним. — Но разве это и так не очевидно? Разве он не видит меня… насквозь? — Дэз запнулся. Его мрачный взгляд начал проясняться. — Седьмое солнце ада. — Поздравляю с очередным прозрением, — Мод одарил его теплой (хоть и всё равно кривоватой) улыбкой и опустился обратно на столешницу всем телом. — Пусть ты и бог, но бог не значит совершенство во всём, не равняется абсолютной благодати, уму и сообразительности. И тебе тоже до сих пор есть чему поучиться. Топай давай отсюда, порадуй киллера. — Топаю, топаю… — серафим наклонился поцеловать демона в благодарность, но курительная трубка помешала попасть точно в губы.

* * *

— Ты спишь, — констатировал Дэз растерянно. — Не думал, что проторчал в кабинете так долго. Впрочем, время — такая капризная штука, особенно в руках у своего властелина… Я мог бы ворваться в твой сон, стать его частью, стать частью тебя ненадолго и всё рассказать, и смыться ещё до твоего пробуждения. Я говорю так, чтоб ты не слышал, ведь я правда не хочу, чтоб ты сейчас проснулся и пронзил меня своими очами. Твои глаза — вовсе не лгущие и не запутывающие реальность, в отличие от глаз остальных, моих творений. Та четверка чудовищ — мои старики буквально, то бишь мои родители. Настоящие. Это так же сложно признавать, как и то, что меня отпочковали не случайно. Но мне до такой степени хотелось врать и верить, что Господь создал меня нечаянно, за то и невзлюбил… Любовь, понимаешь? Любовь — то, чего я никак не могу добиться. Столько живу, столько кручусь, верчусь и всё остальное верчу — а с этим богатством провал за провалом, не срастается. И потому я беднее церковной крысы. Ты в курсе, что получилось, когда я попытался сам стать родителем. Я так перепугался, так много раз наорал на себя, чуть на лбу не вырезал «что я наделал?!» и зарекся повторять эксперимент. Опять хочется соврать, что случайный. Архивариусы прямо сейчас ржут надо мной. Пусть моя судьба вне их власти и юрисдикции, но она подчиняется тем же законам подлости. Ди, — серафим осмелился сесть на край кровати рядом с коммандером, прижаться задницей к его спящему боку. — Всегда есть сценарий. Всегда-всегда. И сейчас — тоже. В моих мечтах ты давно проснулся и слушаешь меня очень внимательно, но я слишком боюсь твоей реакции, так что сон твой нарушен не будет. Серафим сделал паузу, достал из-за пазухи пакетик с голубым кристаллическим порошком, высыпал на язык, подождал немного и сглотнул. Было заметно, что загадочная наркота здорово кислит — у бессмертного на целую минуту свело скулы. Но когда отпустило, он продолжил монолог: — Ди, я отравлен Ксавьером, это приятная катастрофа, она здорово отвлекает меня от тебя. Понимаешь? Ты мог бы обвинить меня, мол, я всё подстроил. Даже это. Вероятно, ты отвернулся бы от меня, не найдя ни единого правдивого словечка в моих россказнях за последние семь лет. Словно я не доверяю. Словно не могу открыться. Но ты бы ошибся. Я распахнут для тебя открытой книгой. Я иду, шатаясь, самой пьяной походкой прямо к тебе в бездну. Но я не падаю в неё, потому что не могу. Я… больше. Крупнее. Я не помещаюсь. И любопытно заглядываю, нос сую. Наверное, это покажется забавным. Но это не единственное, о чем я скажу «не помещаюсь». Моё влечение к тебе не влезает ни в какие рамки любви, половых сношений или попыток бытового сожительства. Это ни на что не похоже. Настолько же уникально, насколько уникален ты. И Энджи. Я постоянно забываю добавить, но он здесь как бы, всегда здесь, с тобой, важен, считается, неотъемлемо присутствует. Просто вы, ваша двойственность повернута ко мне именно твоим лицом. И к тебе я обращаюсь. Ди. Ты поймёшь всё правильно в конце. Так должно быть, это нормально, хоть и немного грустно. Быть твоему любопытству неутоленным ещё очень долго. Ведь Армагеддон постоянно откладывается. И симулякр, в котором мы живём, штампует новые и новые симуляции. А сейчас я это даже произнесу. Ты видишь максимально достоверную версию меня. Эти волосы, эта кожа, этот миллион раз обстебанный тобой нос с намеком на горбинку. Мне всё чаще напоминают, что я бог, потому что мои родители — боги, всё закономерно и более чем очевидно. И по всем правилам божественности я не имею постоянного облика и твердой оболочки. Но у меня же есть характер, Ди. Это, — он ткнул себя в грудь, — олицетворение моего мятежного духа, самое полное, самое точное, самое-самое. И когда я принял его — я не выбирал. Собрался и налился в это тело доверху весь и сразу, в стихийно созданный сосуд. И не вылезал из него веками и эрами. Пусть ты назовешь это маской, но она приросла к тому месту, где изначально не было лица. Потому что у меня нет лица и внешней идентичности. Я безликий, безымянный, первичный, пугающий, меня легко назвали бы злом и обосрались бы с перепугу двадцать раз подряд без передышки — если б я поднялся из глубин земли, передразнивая и пародируя старину Бафомета, как-то под настроение. Но я выше подобных дешевых розыгрышей, к счастью. Я сила, которую тебе захотелось бы назвать чистой. Во мне действительно нет примесей, это единая моноэнергия творения, сама из себя состоящая. Вот и… всё. Он наклонился над Юлиусом, жадно всматриваясь в идеальные черты, в изогнутые километры ресниц и сливочные скулы, слегка мерцающие в темноте. — Я опять не сказал, что люблю тебя, хотя обещал твоему отцу. Это звучит слишком просто и вульгарно для нас и для всего, что я чувствую. Я не одержим, не схожу с ума, не разбился об тебя, как автомобиль об дерево — и оба всмятку. Я живу среди всего, что смастерил собственными руками, но, напомню, ты — не из моих творений. И ты не представляешь, ЧТО я ощущаю… зная, что и не мои старики тебя вообще-то создали. Господь рождался заново, а Талисман оставался. И так — девять рождений на одного и того же тебя плюс Энджи. И неизвестно, что происходило в самый-самый первый раз, когда ты всё-таки появился на свет из ничего. Но из ничего ли? Мой голый, дикий, плачущий и тихо трепещущий восторг обнимает тебя, и я весь замираю в экстазе, ведь ты не просто краше, мощнее и совершеннее чего-либо, чего угодно, взятого для сравнения. Тебя создал не бог, не какой-то там бог… И чуть позже ты вскроешь ещё один нарыв на теле глобальной лжи: о твоём собственном облике, о его истинности и ложности, и о том, как другие видят тебя, что они воспринимают медленно слепнущими и фонареющими глазами. И заперт на постоянку в одной и той же скучной оболочке ты будешь недолго. Пара десятков лет, ну, сотня максимум. Твой цыпленок, конечно, поспорил и возмутился бы, что это адова куча вечерочков, целая вечность впереди, но я уже щупал настоящую вечность. И оставил ее позади. Теперь точно всё. Мне пора. Драпаю, пока не сболтнул чего-нибудь еще лишнего и наказуемого. Дэз расправил ту часть одеяла, на которой сидел, и исчез. То есть ему показалось, что исчез. В самый последний миг, когда он готовился взмахом левого верхнего крыла одолеть половину земного экватора, кто-то ухватил его за руку. Он обмер, расстроенный, что Демон таки проснулся, всё слышал, всё пропало… — Всё в порядке, — хрипло возразил Ангел, и, как всегда, нежно изнасиловал воображение этим пресловуто низким обволакивающим голосом. — Триста пятьдесят твоих тайн и ещё дюжина секретиков поменьше надёжно закопаны. И кому-то придётся долго и усердно махать лопатой, чтоб наткнуться на подсказку, на каком из кладбищ их вообще искать. — Спасибо. — Ну, не благодари. Это справедливо — как и то, что ты не докопаешься, что он чувствует в ответ. И чувствует ли. Продолжишь мучиться. — Это моё нормальное агрегатное состояние. — Только не уходи с таким побитым видом. Приляг к нему, не ломайся. Проснувшись, получишь порцию типичного Демона. Это ли не счастье? — Или получу по голове от Ману. — Я сейчас еду к Ману на репетицию, посиделки в студии на сутки или двое, разучим новые песни. Дэз, не имея больше отговорок, плюхнулся на кровать и откинул одеяло, на которое битый час молился. — А король-то голый, — сообщил он сам себе радостно и прильнул к коммандеру, рефлекторно врезавшему ему во сне по носу.

11.04.2021