ᅠ
14 декабря 2013 г., 21:51
Я не знаю, почему так получилось. Ведь животные меня боятся и ненавидят. Я привык, что собаки отчаянно лают при моём приближении или же, напротив, испуганно затихают и стараются забиться в самые тёмные и укромные углы. Я привык, что кошки стрелой мчатся прочь, едва завидев мою тень.
Но только не сейчас. Сейчас все законы моей Вселенной сломались, уступив место дикой и чистой свободе — свободе без страха, без желания причинить боль.
И вот я сижу на корточках, боясь шелохнуться, и смотрю на чёрно-белое, совершенно домашнее животное с влажным носом и огромными золотистыми глазами, стоящее передо мной и нервно бьющее себя по бокам грациозно изгибающимся пушистым хвостом. Что делает этот ухоженный и изнеженный представитель кошачьего рода на улице глубокой ночью? Убежал от хозяев? Если да, то это самая большая глупость, которую он совершил в своей недлинной жизни.
Но уже через секунду я понимаю, что был неправ, когда кот подходит ко мне вплотную и приминает мою штанину маленьким твёрдым лбом. Он явно собирается потереться головой о мою ногу, как поступил бы с обычным человеком.
И я замираю.
Беги, что ты делаешь, беги!
Но он не убегает.
Для меня это — словно маленькое чудо. С тех пор, как я стал таким, каков я сейчас, я ещё не сталкивался с подобным. И я боюсь, отчаянно боюсь спугнуть его — и ещё больше боюсь причинить ему вред.
А я могу это сделать. О, я слишком, слишком хорошо это знаю. Лучше меня об этом могли бы рассказать только те, кто уже никогда не произнесёт ни слова.
На самом-то деле, если я желаю ему добра, я должен его прогнать. Прямо сейчас. Рявкнуть на него грубым голосом, замахнуться — нет, пожалуй, это будет опасно — хорошо, просто рявкнуть и вынудить его уйти.
Но, Господи, как же я этого не хочу. Как не хочу.
Разве чудо не может продолжаться?
Разве я не могу хотя бы какие-то пять минут побыть безмятежно счастливым?
Над головой моей — чёрное небо, полное звёзд, а у ног моих — чёрно-белый кот, и он не убегает, потому что он хочет со мной дружить.
И я тоже хочу. Быть может, то, как он на меня влияет — это какая-то его особенность. Быть может, он предпочтёт остаться со мной, странствовать вместе, спать, свернувшись клубком у меня на животе, почти касаясь кончика влажного чёрного носа кончиком пушистого чёрного хвоста…
Может, если он не боится…
Может, он — мой?
Я протягиваю руку.
Всё меняется в один миг. Кошачья пасть игриво смыкается на моём большом пальце. Хватка совсем слабая, остренькие клычки лишь слегка вдавливаются в кожу — это и укусом-то не назовёшь, дикие коты так не кусают. Наверное, он выучился этому дома, в игре с хозяевами, и привык так выражать свою привязанность и ласку. Но только я не его хозяин, и со мной так обращаться нельзя.
Я не успеваю ничего понять — а Вселенная между тем переворачивается и вытягивается, расширяется, затем вновь сплющивается, и это кажется хаосом — но на самом деле это не так, теперь она возвращается на место, и все законы в ней действуют по-прежнему.
Кот понимает это раньше меня — но всё же недостаточно рано, чтобы спастись.
Он пытается отскочить, когда я хватаю его за горло, и мои белые, обжигающе горячие, словно всё ещё корчащиеся в пламени и кислоте, пальцы смыкаются, будто железный ошейник.
Я так же быстр, как и ты, маленькая тварь — и тебе от меня не уйти…
***
Золотистые глаза смотрят на меня с укоризной. Во взгляде — не страх и не боль, а обида: как мог я так жестоко обмануть его доверие? Пальцы и ладони мои сплошь в кошачьей крови. Я рвал его голыми руками со всей свойственной мне чудовищной силой. «За что?» — хочется спросить мне неизвестно у кого: то ли у жалких, изодранных останков, этого безжизненного комка мокрой, слипшейся шерсти у моих ног, то ли у холодной, безжалостной черноты у меня над головой, неизмеримо глубокой и от этого кажущейся почти плоской. За что? Космос смотрит на меня множеством горящих бессмысленных глаз. Он никогда мне не ответит. Почему я не умер? Почему я такой? Золотистые глаза потускнели и стали похожи на прозрачные драгоценные камни. Неподвижные зрачки буравят меня всевидящим и всепонимающим взглядом. Я всегда ненавидел тех, кто издевается над кошками. И вот что сделали теперь мои собственные руки… В другом, прекрасном мире он мог бы быть моим. Я мог бы взять его домой, заботиться о нём… играть с ним, позволяя ему ловить мягкими лапками, таящими острые когти, мою беззащитную человеческую руку… Мог бы оставить его в живых и дать ему то маленькое незамысловатое счастье, которое дарят своим питомцам добрые хозяева. Мог бы… Мог… Как горько сознавать, что этого никогда не будет. Как доверчиво и глупо он подошёл ко мне и доверился моим несущим смерть рукам! Как самонадеянно и неосторожно позволил я ему продолжать ластиться ко мне, как будто я снова был живым и безопасным для него! Как жестоко мы с ним ошибались! Я никому не могу дарить тепло. Разве можно подарить то, чего у тебя нет? Я не могу нести ласку своими прикосновениями — только боль. Только смерть. Это меня должно было не стать, а не его. Но я есть, и я был, и я буду ещё неизвестно сколь долгое время. И я поднимаю выбеленное лицо к небу над моей головой: пылающему на закате, бледному на рассвете, дождливо-серому, весёлому, чистому голубому и глубокому, нежному синему… а для меня всегда чёрному и всегда глядящему на меня миллионами видимых и невидимых глаз. Я знаю, что какие-то из них наверняка окажутся золотистыми, с неподвижными зрачками, с обидой и вечным удивлением за разделяющим нас тонким, но нерушимым стеклом. Потому что там, в этом чёрном небе, навсегда останется он. Кот, который меня не боялся. И которого я убил, когда он подошёл ко мне поиграть. Кот, который мог бы быть моим.
