В Рождественские вечера.

- Чему ты улыбаешься, Зоэ? Вокруг нее извечная суета, шум и гам. У Ханджи на лице улыбка: болезненная, обессилевшая, мучительно-счастливая: ей вдребезги раздробило левую часть ребра, а она в сиплом смехе глотает ртом терпкий, кровавый воздух, пытается шутить еще, обращаясь то ли к самой себе, то ли к излюбленным титановым рожам, то ли к окружающим ее вечно людям. Друзьям… Майк отточенным жестом подхватывает с заснеженной земли почти бессознательное тело, осторожно делает первый шаг, молчаливо прикрывает глаза. Еле живой от ужаса Моблит уже бьется в неконтролируемой истерике, перепугано заглядывает в закрывающиеся глаза горячо любимого майора. Майк идет прямо – оборачиваться не стоит. Он знает, что чуть позади, тяжелой, отточенной походкой следует ровный, как натянутая струна капрал, прожигающий его спину убийственно-напряженным взглядом, готовый в любую минуту оказаться рядом, направив к его горлу холодное, стальное оружие. Майк, конечно, друг и приятель, но не до такой степени, чтобы позволять ему хоть пальцем дотрагиваться до бешеной, пусть даже находящейся при смерти женщины, что сейчас лежит на его руках. Ее тело довольно легкое, как и следовало ожидать, приятная тяжесть идеально ложится в раскрытые руки, и, если совсем ненароком, как бы невзначай сместить ладонь чуть ниже, лишь на миллиметр, кончиками самих пальцев можно ощутить, как плавно гибкая талия переходит к обтянутым белыми брюками бедрам; если неуловимо прижать расслабленное тело к себе, запросто можно услышать, как бешено и порывисто бьется не утихшее еще, горячее сердце внутри бесконечно живой женщины… Ханджи приходит в себя уже на следующий день – радостно жмурится под светом тускло-белого, зимнего солнца, незаметно морщится от боли, улыбаясь. Смеясь. И снова улыбаясь… - Чему лыбишься, ненормальная? – извечно угрюмый капрал в легком презрении усмехается, деловито отрывает глаза от раскрытой книги, мимолетным жестом протирает красные от недосыпа глаза, Майк знает, что он целую ночь дежурил у ее койки, не смыкая глаз, не пуская в палату никого более... - В противовес твоей недовольной роже, для равновесия во Вселенной, так сказать, - Ханджи строит ангельское выражение лица, еще больше сияет белоснежной улыбкой, Майк почти улыбается ей в такт. Он с легким злорадством пытается представить, как ночью, втихаря, пока никто не видит, суровый капрал бережно сжимает ослабшую руку Зоэ в своей, периодически, тихо прикасаясь сухими губами к тонким пальцам – Майк угадывает. Майк видит и понимает многое. Майк молчит. Прячет чуть печальную улыбку. Старательно проклинает тех, кто изо дня в день причиняет одной сумасшедшей женщине в прозрачных очках и боль, и счастье одновременно. И изо дня в день, исправно, тихо и усердно презирает себя за это… *** Молниеносно оказываясь возле возвышающейся на шатком табурете фигуры, Майк легко отрывает женские ступни от деревянной поверхности, насмешливо усаживает смеющуюся Ханджи к себе на плечо. По календарю Рождество, и в такие минуты даже самым отчаявшимся хочется забыть о литрах крови, что соленым морем разливаются за порогом хорошо прогретых, празднично украшенных казарм. По календарю Рождество, и Майку совсем не хочется, чтобы безрассудная женщина поломала себе еще очередную конечность, когда, доставая с верхних полок запыленные ящики новогодних игрушек, свалится с ненадежного, старого стула. Майк обхватывает большими, мозолистыми ладонями гибкую талию, стараясь не задерживаться на ней прикосновениями, осторожно опускает Зоэ на дощатый пол, с легкой усмешкой треплет на макушке густые, вечно спутанные волосы. Ему совсем немного, самую малость хочется зарыться руками в эти беспорядочно лежащие пряди, больно сжать пальцы на затылке, жадно вдохнуть их запах, совершенно случайно, как бы невзначай задев кончиком носа обнаженную, ничем не прикрытую шею. Не до судорожной дрожи, не до смертельной необходимости, но хочется. Очень хочется... Хочется на мгновение, на секунду, на мизерный отрывок времени дышать этой женщиной – просит ведь он немного? Ханджи приглушенно смеется, шутливо сетуя на то, что он испортил ей прическу, резко спохватывается, порывисто разворачивается в сторону кухни – Майк уверен, что первый в жизни пирог госпожи майора давно уже успел подгореть, представляет, как вежливо за столом будут давиться ее кулинарным изыском ребята, как только неизменно грозный Ривай, демонстративно скривившись, скажет, что на вкус даже дерьмо будет получше, как… Как невероятно радостно и тепло вдруг станет на душе, когда безумная женщина рассмеется громко и свободно, заражая смехом и безграничным весельем каждый миллиметр тесного пространства, как потянет за руку в конец смущенного Эрена на середину самодельного танцпола - под подбадривающие возгласы подвыпивших солдат, под убийственно-спокойный взгляд убийственно-спокойного капрала… Майк заметит отголоски бессмысленной ревности в его глазах – смолчит по привычке. Улыбнется одними уголками обветренных губ и, глубоко вздохнув, искренно, от всего сердца пожелает ему долгой, очень долгой жизни. Майк знает – если в какой-то день капрала не станет, еще неизвестно, как перенесет это одна сумасшедшая женщина, которой он отчаянно, безгранично, слепо желал всегда самого настоящего, невозможного теперь счастья… *** Майк отворачивается от летящего силуэта радостно срывающей голову пятиметрового Ханджи и пытается вспомнить, чем пахнет именно эта женщина. Он знает, что от Нанабы всегда исходит запах терпкой ромашковой настойки, от девчонки Аккерман – талых, ледяных вод, от живой некогда Петры – солнца и свежей домашней выпечки. Ханджи же пахнет обычной, настоящей, земной женщиной, по праздникам – дешевыми духами, подаренными преданным Моблитом, и слишком часто, слишком ощутимо, слишком остро – другим мужчиной. Майк закрывает глаза и понимает, что наугад может совершенно точно определить личность этого самого мужчины; поднимая отяжелевшие от усталости веки, он встречается с леденяще-острым взглядом серых глаз - растягивает губы в предсказуемую, горькую отчего-то улыбку. Ривай подходит ближе, смотрит снизу вверх, во взгляде его тихая, неприкрытая угроза, Майк кивает почти уважительно – капрал либо слишком проницателен, либо чересчур крепко, почти смертельно кровавой нитью привязан к невозможно-странной женщине с миллионами непогасших звезд в сверкающих глазах. Майк понимает. И уступает. И изо дня в день, исправно, тихо и усердно ненавидит себя за это… *** - Чему ты улыбаешься, Зоэ? Слова эти вырвались против воли, Майк смолчал бы, как делал это раньше, как делал это всегда, если бы мог молчать конкретно в данный момент. Только не сейчас – когда удивительная до боли, до смеха, женщина, пришла навестить его и только его – с тарелкой горячего супа и неповторимой своей улыбкой ворвалась, сверкая стеклами очков, открывая настежь окна душной больничной палаты, впуская за собой запахи зимних, морозных ветров. Майк поворачивает голову к распахнутому окну и удивляется, что небо в столь глубокую темную ночь мерцает каким-то странным сине-зеленым оттенком, чистым и глубоким на удивление. Майк поворачивает голову к распахнутому окну и не понимает, почему… Почему за всю свою долгую жизнь не встречал женщины более искренней, честной и откровенной… Почему ни в едином человеке не знал души более чище – Ханджи ведь не святая, часто сквернословила, без угрызений совести убивала, девственности лишилась в шестнадцать впервые напившись, по ошибке забредя в его комнату поздно ночью. Не вспомнив об этом на утро, не узнав об этом по сей день… Странная. Так почему же? Почему же ты все улыбаешься, Зоэ? - Для баланса в нашем гребанном мире. Этот мир, он ведь чертовски прекрасен, не находишь? Ханджи подмигнула ему и оживленно поднялась на ноги – в проеме двери, недовольно постукивая каблуком идеально начищенных ботинок, уже ждал нахмуренный Ривай. Майк опустил глаза и совершенно внезапно, легко и просто осознал – эту женщину можно прождать вечность, если она того потребует. Ведь всегда будут люди, которые без таких, как она, и дня прожить не смогут... Майк знает. Майк видит и понимает многое. Майк молчит. И отпускает. И изо дня в день, исправно, тихо и усердно пытается простить себя за это…