Свинец

It's all around getting stronger, coming closer into my world. I can feel that it's time for me to face it; can I take it?

Так сложно в нужный момент шагнуть за черту. Ей казалось, что небо над головой преследовало, незримой тяжестью наваливаясь сверху на хрупкие женские плечи. Как некстати образовавшиеся грозовые тучи никак не спешили пролиться омывающим землю дождём, нагнетая атмосферу. Свинец в опущенных руках, свинец в небесных красках, свинец в пистолете. Лишь одна пуля, ритуальная, для того, чтобы сделать первый выстрел. Первый в её жизни, и последний в чьей-то; того, кому сегодня особенно не повезёт. То самое первое убийство, которое должен совершить босс после посвящения — неважно, что у него в голове, и какую политику он ведёт. Это мафия, и законы уходят корнями вглубь веков, так же, как и традиции. Она не последняя, и далеко не первая — всего лишь жалкий номер восемь в этой дикой цифровой цепочке. Предыдущие боссы были в какой-то степени все одинаковые, и их политика привела к всеобщей разрухе. Правда, человек, назначивший её преемником, даже виду не подал, что его хоть как-то беспокоит ситуация в стране. Отец был человеком жёстким, непреклонным, и старался быть Боссом, настоящим Боссом в любых обстоятельствах. Но на самом деле сердцевина у него была гнилая — пламя выдавало всю настоящую сущность, и было безмерно слабым. Не то, что у Джотто — по рассказам, перчатки на его руках пылали, как адский костёр, и горе было тому, кто сделает что-нибудь не так в его присутствии. Но это были слухи, и глуп был Фабио, который приказал сделать следующим боссом хрупкую девушку, которой не по силам даже было справиться со своей личной жизнью. Что может сделать она — шестнадцатилетняя? Управлять мафией, стать крёстной матерью, возглавить Вонголу и... убивать? Страшно. Пистолет едва ли не силой впихнули в её дрожащие с непривычки то ли от волнения, то ли от необузданного страха руки. Пальцы дёргаются и нажимают на курок. Зрители ликуют — такое может сделать только избранная — пуля попала точно в цель, оборвав чью-то жизнь. Может тот человек и провинился, но перед ней он точно был ни в чём не виноват. Поспешно отворачиваясь, сглатывать и тихо шмыгать носом — тошно, горько и больно. И в таком жалком состоянии Она стала полноценным Восьмым Боссом семьи Вонгола. Через несколько лет упорных и продолжительных тренировок, учёбы, переговоров с другими семьями, даже короткой войны, она сломалась. Правда, даже самые преданные друзья и «близкие к телу» охранники не видели её рыданий ночью, обессиленных и уже лишённых всякой надежды на лучшее. Она сломалась, переломившись пополам, и новая Вонгола родилась из сердцевины этой старой, сломанной, как ненужной детской игрушки. Не только Вонгола, но и сама она. Она, Восьмая, стала жестокой, холодной, могла одним своим взглядом, словом, обречь человека, или целый клан на бесследное исчезновение. Она выбрала себе лучшее оружие, закалив сталь арбалета горячим небесным пламенем и подчинив себе и неживое. Она была властвующей всласть царицей и упивалась этой властью, становясь частью неё и незаметно входя в цепочку тех людей, которых ненавидела в детстве. Она подчинила себе мафию, а Мафия в свою очередь завладела ею, вливаясь в её кровь и передаваясь по наследству дальше. Мало кто знает, что она искренне пыталась полюбить кого-то кроме своей семьи и десяти преданных ей хранителей, но так и не смогла, родив, однако, сына — полную себе противоположность. Потом Тимотео скажет, что мать умела быть доброй, отзывчивой, но целая страна ему не поверит, потеряв множество людей — сражённых тем самым до костей пронизывающим пламенем и взглядом. Восьмая. Её хрупкие плечики, дрогнув, приняли весь груз, который из поколения в поколения передавался преемникам, становясь всё тяжелее. Наследие Вонголы, её кость и кровь. Но, дрогнув, женский стан выпрямился, гордо неся в будущее свою Посмертную Волю. Но никому не дано узнать, как сильно отпечатался в девичьей памяти тот день ритуального убийства, и как долго Восьмая помнила тот тяжёлый привкус свинца на языке.