На землях Сууры

*** Худощавый, старый, сгорбленный человек, подобрав одной рукой шуршащий плащ, вошел в залу. Здесь он бывал более чем часто, настолько, что уже вслепую мог указать, где что находится. Ему была знакома любая трещина в полусгнившем деревянном покрове пола, уже резали глаза эти стены, завешанные тяжелыми полотнами. Зала эта была ему родней, чем сам его дом, ибо в течение последних двадцати шести лет он, никогда не нарушая заведенный порядок, приходил сюда утром, днем и вечером, стояла ль на дворе полярная ночь, освещаемая одними лишь фонарями, или же солнце долго не скрывалось за горизонтом, и тогда окна закрывали занавесями, чтобы лучи света не могли потревожить сон Владыки Кайвве. Недолго пришлось ему стоять здесь в ожидании. - Все спокойно? – послышался голос. – Не радуют меня последние известия. Не за себя, как ты знаешь, я волнуюсь – за Сууру, родину мою, что дороже мне всех сокровищ мира… Не вознамериваются ли бунтовщики снова восстать против моей власти? Спокойно ли на земле? - Да, ежели говорить о сегодняшнем дне, - отвечал вошедший. Ничего не выражало его спокойное, словно вырубленное из камня лицо, с острым подбородком и орлиным носом. Щеки его ввалились; кожу исполосовали морщины. Его собеседник, по-видимому, ровесник, выглядел не лучше. Оба носили яркие, цветастые, длинные одежды. Даже в зале было холодно, и при каждом слове изо рта говорившего вылетало небольшое облачко пара. - Тогда зачем же вы пришли, Дарген-Аллем? - О Кайвве, - прошамкал Дарген, ибо тот, с кем он вел беседу, был ни кем иным, как самим Владыкой Кайвве, - вы же знаете, каково наше положение… Я от всей души, клянусь самим Ланкой-Тоойв, желаю вам добра и искренне надеюсь, что оставшиеся вам немногочисленные дни проистекут мирно и не причинят вам ни забот, ни горестей. Так что, вам мой совет, не как богоравному правителю, но и также как другу – не доверяйте никому, за исключением меня. Слышал я недавно, что… - Да, ты поистине прав, друг мой, Дарген-Аллем, - ответствовал Кайвве. – Как же жалею я, что время отняло у меня многих из числа тех, кому мог я мог довериться… ты один верен мне остался, после стольких лет борьбы. Надеюсь, что Великий Рикхен-Тоойв и тебя упокоит в скором времени в мире, дабы ты сошел в подземный мир вместе со мною и теми немногими, что были нашими собратьями в войне за Сууру… но великий Тоонгара с нами, и он не отвернется от нас теперь, когда мы немощны и нету в нас уже более той силы, что питала нас в те годы… Уже двадцать шесть лет они держали в своих руках власть в Сууре. Вместе, плечом к плечу, дрались они за власть. Множество их собратьев полегло за время их войны против тысячелетнего рода, что правил до них Суурой и которые, по преданию, вели свой род от самого Предка, Ланки-Тоойва. Они были побеждены, и все до последнего уничтожены, и люди ликовали, когда кровь царственного рода поглотила земля. Владыкой Кайвве был наречен новый властелин Сууры. Но время шло, а люди теряли к нему доверие – ибо более не было перед ними того самого сына Тоонгары, прекрасного и величавого, мудрого и могучего, каким вначале представал перед угнетенными людьми Кайвве. Он оказался таким же, как и старые властелины, таким же мелочным, так же заботился лишь о сохранении власти, которая опьяняла его, отравляла его разум. Заслышав о волнениях в стране, обернулся он к своим бывшим боевым товарищам – но уже большая часть их покинула этот мир ради подземного царства бога Рикхен-Тоойва, а тем, что остались, не было никакого дела до Кайвве – им самим не хотелось упустить Сууры. Отчаяние все больше охватывало Владыку, но он знал, что любое проявление его слабости равносильно смерти. *** Мы уже не могли более сражаться. Войска Кайвве теснили нас. Смерть – или, ежели удача будет нам благоволить, второй шанс… но уже не сейчас… К счастью, нам и на этот раз удалось спастись. Но каждый из нас знал, что это все – не напрасно. Уже вскоре не смогут войска немощного старца, проклятого Кайвве, противостоять нам. То там, то тут вспыхивали восстания. Сууре был нужен новый правитель, а не погрязший в грехах и разврате самозванец, когда-то гордо именовавший себя сыном самого Тоонгары, бога войны! Однако и сам он говорил такое. Когда-то, ровно двадцать шесть лет назад. Он обещал исправить все ошибки, совершенные прежними властелинами. Он сам тогда поднимался и, облаченный в прелестные одежды, украшенный всем, что он сумел сорвать с прежнего правителя, прежде чем предать его в руки Рикхен-Тоойва, говорил нам, что его царствование будет подобно сну – так прекрасно оно будет. Тогда мы были еще совсем детьми. А наши матери и отцы слушали его, и верили ему. Уставшие от гнета старых властителей, они рады были надеяться, что отныне все будет по-другому. Владыка и приспешники его теперь заперлись в каменном дворце, заперлись от нас, своих подданных, от тех, кто молил за них великого Ланку-Тоойва, кто помогал им в тяжелые дни. Там, за толстыми стенами, текла совершенно иная жизнь, а за их пределами люди божьи, как и раньше, продолжал голодать, и тысячами умирали мы от холода зимними ночами – так же, как и раньше. И все меньше подданных Владыки Кайвве с каждым годом молило богов за здравие своего властелина, и все больше шептало во сне имя Рикхен-Тоойва, надеясь, что тот избавит их от ненавистного владыки. И все больше людей поддерживали нас. *** Наконец почти вся столица Сууры оказалась в наших руках. И все, как один, жители доверяли нам. Каждый вечер одному из нас приходилось выступать перед ними – и каждая такая речь заставляет их сердца биться чаще, заставляет посвятить себя борьбе против Кайвве, сражаться, а если и придется – пасть за Сууру, за счастье будущих поколений, за великого Ланку-Тоойв. А ночью, у костров, слышится священное пение, что называется куулине – пение, большею частью состоящее из каких-то завываний, а не слов, однако весьма мелодичных и поистине несших в себе какой-то отзвук чего-то невероятного, чего-то божественного. Порой я уже и не замечаю, как в экстазе вскакиваю и, чуть ли не стараясь перекричать многотысячную толпу, выкрикиваю священные имена Ланки и взываю к Тоонгаре. В такие моменты чувствую я, что необычайное, неведомое ранее мне чувство охватывает меня, и эти восхищенные и удивленные взгляды, обращенные ко мне, заставляют меня, забыв обо всем, в неистовстве скакать меж костров, и выкрикивать в исступлении имена богов. Однако эти дикие выходки, больше подобающие диким тварям, всем необычайно нравятся. Начинают говорить, что я могу общаться с духами, словно шаманы наших предков. Что ж, традиция эта весьма старая и, кто знает, может, это и в самом деле так… Теперь меня любят. Нет, не просто идут вслед, как за моими товарищами, а поистине почитают, кланяются при встрече, при разговоре вежливо добавляя к моему имени часть «Аллем»… Мои товарищи радуются за меня, да и тоже начинают подозревать во мне способности общаться с богами и духами. Воодушевленные тем, что в их рядах есть я, они с двойным рвением бросаются на стены замка – кажется, мое пение рождает в них звериную ненависть и преданность нам – и все ближе становится день нашей победы. Я сражаюсь наравне с ними, и в огне войны выкрикиваю имена богов, убеждаю не сдаваться – и с новым напором наши войска бросаются на каменные стены. Но запершиеся в гигантской крепости старики все еще пытаются как-то удержать ее, не понимая, что уже ничто им не поможет. Год стояла наша осада под стенами замка. Год оставались недвижимы ворота. Год со всех концов Сууры к нам стекались те, кто был против Владыки – и мужчины, и женщины, - чтобы помочь нам в нашей борьбе. Год держался Владыка Кайвве, запертый в стенах собственного замка, год метался он по нему, словно зверь в клетке. Год приходилось мне молиться Ланке-Тоойву и Тоонгаре о победе… Много наших воинов полегло от стрел войск Кайвве, но чем больше товарищей наших отправлялось в мрачные земли Рикхентаа, тем сильнее становилась наша ненависть. *** И в решающий день я стою в первых рядах. Все меньше людей готовы защищать неприступную цитадель Кайвве. Мои стрелы разят последних защитников замка; большая часть наших войск бросается к воротам - и вот я вижу, как те с грохотом открываются. «О Тоонгара!» выкрикиваю я и бросаюсь к воротам. Многие из нас уже проникли в сам замок; повсюду слышны страшные крики, от которых волосы становятся дыбом, повсюду льется кровь защитников замка, последних воинов, верных Владыке. Но мне никто не нужен, кроме одного. Негласно уже решено, что следующим властителем суждено быть мне, и потому я, сжав в побелевших пальцах окровавленный меч, ищу одного – Кайвве. Вот он, передо мною, все в том же Главном зале, словно никогда и не покидал его. Скрюченный, старый, с недобрыми мелкими глазками, поблескивающими из-под бровей, в прошлом «сын Тоонгары» и «Величайший правитель Сууры, принесший нам покой и блага». Он даже и не думает сопротивляться – неужели он так боится меня, он, Владыка Кайвве, теперь окоченевший от страха? Он не безоружен – в нескольких шагах от него лежит копье одного из стражей, который преградил мне путь в Главный зал. Да и судя по его виду, остались в «сыне Тоонгары» какие-то силы, не полностью одолела его пока еще старость, он способен еще защитить себя. Неужели надежда покинула его, не вылезавшего год из своего замка? - А ведь и ты можешь быть на моем месте… - вылетают из него последние слова. Но я смеюсь. Мои молитвы заставляют людей идти за нами, они дают мне почти что неограниченную власть над толпой. Это поистине божественный дар. У меня есть то, чем он и не мечтал обладать. Самозванец, «сын Тоонгары»… Из зала, оставляя за собою дорожку из капель крови поверженного владыки, я выхожу к ликующим жителям столицы. Они начинают петь, и я, увлекаясь, подпеваю им, и мой голос все же звучит громче всех остальных. Я – владыка, я и только я!.. *** Проходит время. Казалось, о чем бы мне печалиться? Но чем дальше, тем чаще слышу я недобрый шепот за своей спиной. Поначалу мне думалось, что это лишь мои внутренние страхи, в течение всей моей жизни овладевавшие мною, и не раз чуть ли не убивавшие меня. Потом же все это стало более явным: все больше моих старых друзей, что поддерживали меня, что вместе со мной радовались моему успеху, криво глядели на меня, сквозь зубы разговаривали со мною, а затем уничижительно, скаля зубы в лицемерной усмешке, кланялись мне, называя Владыкой. Остались еще, правда, верные мне, но их так мало! И прошло лишь две полярных ночи с падения Кайвве!.. Но у меня остались еще скрытая сила: по-прежнему простые люди столицы меня любят. И уже к ним я обращаюсь за помощью, призывая Ланку-Тоойва и Тоонгару. Снова под звуки куулине я кружусь меж костров, разжигая былое рвение в их сердцах… об одном лишь забываю я: прошло время войны, прошло время Тоонгары. Проходит третья ночь. Вся страна молчит: и эта тишь для меня более мучительна, чем времена, когда мы были вынуждены скрываться от войск Кайвве. И с ужасом осознаю я, что все время, и во сне, и когда бодрствую, шепчу я про себя последнюю фразу убитого мною владыки – «а ведь и ты можешь быть на моем месте…» Нет, пока не все меня покинули. Остались еще те, кто искренне верит мне, те, кто преклоняются предо мною, те, кто не предаст меня в мой темный час. Они помогают мне управлять Суурой, они – те немногие, подлинные мои друзья. Я уже понимаю, что сделанного не воротишь. Я, как и Кайвве, теперь мечусь по замку, тревожно оборачиваюсь на малейший шорох, подозреваю почти любого, и поводом для очередного приступа мучительного страха может стать любой пустяк. Уже мало кто с прежним восхищением слушает куулине, и с ужасом слышу я, как за моей спиной раздается шепот – «владыка бесноватый»… И уже приходит конец зловещему молчанию. Я решаюсь на отчаянную выходку: скинув с себя мои обыденные одежды и облачившись в простые, что носят люди в столице, я выбираюсь из дворца, собираясь провести хоть чуть-чуть среди моих подданных. Мало кто знает меня в лицо, и мне вскорости удается слиться с толпой. О чем же говорят они? Я слышу, как одна женщина рассказывает другой, что недавно у нее умер от холода ребенок – и ответ ее товарки прост: «думаешь, многое изменилось за последние три года? Нет, и нынешний правитель так же плох, как и прошлый!» Еле сдерживая стон, я оборачиваюсь туда, где идет разговор двух супругов; намедни они едва ль не лишились жизни, и никто не пришел им на помощь. Слова мужа врезаются мне в память: «Владыка заперся от всего мира в своем дворце, ему нет дела до наших страданий!» И ответ жены не лучше – «Все не так; правитель наш не может заботиться о нас, ибо он попросту сумасшедший; раньше, во время борьбы, все считали его посредником между нашим миром и миром богов, но ежели он на самом деле был таковым, то великий Ланка-Тоойв, руководя им, поистине даровал бы нам блаженную жизнь!» Я возвращаюсь во дворец. Прохожу по холодным коридорам – при встрече все мне кланяются, натягивая на лицо отвратительную лживую улыбку – а я едва сдерживаюсь, чтобы не броситься на них. При входе в Главный зал меня встречает пара – Тонельгар и Айнгиль, одни из немногих, что все еще верны мне. Они прекрасно знают о моих бедах, и старались мне помочь, но увы! мы бессильны. *** В Главном зале нет никого, кроме меня. Полярная ночь подходит к концу. Идет четвертый год моего царствования, и уже напрасно мне скакать перед всей столицей, завывая в диком ритме куулине и выкрикивая имена Ланки и Тоонгары. Мне тогда и не суждено было заметить, что взаправду я и мои товарищи оградились от народа после первых же дней окончания войны. Как теперь помочь бедствующему народу, я не могу сказать. На моей стороне пока еще немногочисленные войска - но я понимаю, что, если что случится, они вряд ли помогут. Приход полярного дня стал для меня роковым – приходят первые известия о восстаниях. Все чаще они происходят в столице; и я наблюдаю за одним из них. Пока бунтовщиков совсем немного, но они подошли прямо к моему дворцу. Я смотрю в окно, и лицо мое бледнеет при виде расправы моих войск с мятежниками. Каждая пролитая капля крови, как и тогда, во время войны с Кайвве, усугубляет народную ненависть. Что же я могу сделать? Опять танцевать под куулине? Слыша сзади шаги, я оборачиваюсь. «Что вы еще от меня хотите? Я делаю все, что в моих силах, моею рукою был убит ненавистный правитель, и не моя вина, что кому-то не по душе мое правление: всегда и везде найдется кто-то, кто будет недоволен!» И в следующий миг осознаю, что мой злобный возглас был обращен к вошедшей Айнгиль. Я что-то пытаюсь добавить, но только хватаю ртом воздух, словно пойманная рыба. К счастью, Айнгиль, зная обо всем, не говорит ни слова, подходит к окну и спокойно смотрит вниз. «Не твоя это вина, - замечает она. – Власть портит любого, кто завладеет ею. Тебе нужно лишь удержать ее, и это – сложнее, чем ее заполучить». *** Она была права… Уже не редкость подобные стычки. Все больше и больше людей принимает в них участие, вставая на место павших собратьев. «Свергнем Бесноватого! Великий Ланка, помоги нам в борьбе!» слышится все чаще, все громче, все ближе. Бесноватый – так прозвали меня в народе те же люди, которые, широко раскрыв глаза, наблюдали четыре года назад за моим танцем меж костров и с трепетом внимали моему пению… Войска больше не могут держать в руках Сууру, и нам приходится запереться в каменном замке. Крики снаружи не стихают; теперь в них можно различить и имя некоего Илегхаара-Аллема, которого они славят и считают за воплощение Кхаальва-Тоойва, сына великого Ланки, о ком рассказывается в «Песне Тоойваны», книге о подвигах наших предков. Теперь мне уже становится забавно от этих домыслов, о детях богов, что руководят теперь мятежами. Мы заперты во дворце старого Кайвве, и изредка мне кажется, что, засыпая, я вижу перед собой его ухмыляющуюся старческую морду, и он повторяет все время… «Ведь ты теперь на моем месте, не так ли, прославленный владыка?» Все труднее становится защищать каменную крепость. Все ближе к победе Илегхаар. Обреченные, мы все еще держимся внутри дворца, хотя каждый из нас понимает, что так мы лишь оттягиваем свой смертный час. *** «Владыка! – раздается голос, который будит меня, голос тонкий и приглушенный. – Владыка!» Я открываю глаза. Надо мною склонилась Айнгиль, за нею стоят те, кто все еще был готов помочь мне. Я осторожно спрашиваю ее, зачем она меня разбудила. «Из замка есть секретный ход, - просто объясняет она. – Никто не знает о его существовании, кроме меня. Через него мы убежим отсюда и скроемся; и хотя бы наши жизни будут сохранены». Подземный ход оказался промозглой дырой, словно прогрызенной когда-то в насквозь промерзшей земле. Впереди только мрак и холод; но Айнгиль зажигает факел, и эта дыра оказывается довольно просторным ходом, изнутри подпертым деревянными балками. По одному через него мы покидаем дворец, оставляя в нем весь страх, и с радостью смотрю я назад, думая, что не повторю пути Кайвве, что спасусь от врагов в землях Сууры. Одну лишь ошибку совершила Айнгиль: не она прокопала ход, и не знала она, куда он выведет нас. Стоило ли удивляться, когда наконец повеяло свежим воздухом, и мы, вылезши из дыры, оказались на главной улице столицы, окруженные восставшими? *** Мы снова одни – как и тогда, когда впервые мы собрались, дабы решиться на войну против Кайвве. Илегхаар теперь именуем Верховным Правителем Сууры, а мы сидим в подвалах каменного дворца, ожидая завтрашней казни. Но я не страшусь смерти, не страшусь потустороннего мира Рикхентаа. Даже мы уже знаем, что в глубине Сууры, там, где в лесах стоят одинокие дома, а люди, как и раньше, на оленях кочуют от одного благодатного места к другому, недовольны новым властелином. Уже донеслось до наших ушей имя нового предводителя бунтовщиков – Альгевъеллем его называют в народе, словно младшего сына Ланки-Тоойва, и считают его поистине посланником Великого Ланки. В скором времени он, выходец из суровых лесов северного побережья, наберет достаточно приспешников и двинется на столицу. И, так же как и мы, Илегхаар обречен. И снова не будет правителя в Сууре.