Хризантема для генерала

      Генерал Юки своему имени вполне соответствовал хоть внешностью, хоть характером, хоть даже и датой рождения. Именины Игараси Юки справлял в месяц бурь, когда все побережье захлестывало снегом, словно цунами. Некоторые острые на язык кугэ ¹ злословили, что младший сын семьи Игараси специально выждал сорок девять бурь и родился на пятидесятой, дабы носить имя рода не только по праву крови ². Так это было или не так — бури в тот год никто не считал. А внешне Юки не производил впечатления темпераментного человека. Бледная кожа, темные волосы, негромкий голос и извечное вежливое спокойствие на лице — генерал был невозмутим, словно арктические льды, и больше всего напоминал старинную черно-белую гравюру. Кинжалы-саи, спрятанные в широких рукавах хаори, только увеличивали сходство с той самой гравюрой. Вряд ли кто мог бы подумать, что среди семьи генерал Игараси порывист и весьма эмоционален, с равной открытостью восторгаясь каплями росы на ветке ивы и в хлам разнося манекены в тренировочном зале, если что-то выводило его из себя. Но это оставалось за высокими стенами кланового поместья, и все остальные, за исключением одного человека, знали лишь генерала-с-гравюры, строгого, невозмутимого и пропитанного этикетом до самого краешка хаори. Им восхищались грезящие о подвигах юнцы, его ставили в пример нерадивым сыновьям, но вряд ли даже его личному адъютанту пришло бы в голову предложить генералу Игараси пиалу саке вместо дорогого и редкого чая, приготовленного по всем правилам чайной церемонии. Поэтому цветок среди документов на рабочем столе генерала удивил. Удивил настолько, что это даже нашло отражение на его лице.       Хризантема поверх папки с докладами командиров отрядов была возмутительно яркой, крупной и свежей, даже с капельками росы на лепестках. Юки чуть нахмурился — вода могла повредить бумаги — и взял цветок. Документы оказались в порядке, защищенные толстой кожаной папкой, но менее странной ситуация от этого не становилась. Представить, что кто-то мог забыть в его кабинете цветок, Игараси не мог. И уж тем более он не думал, что ярко-желтая, солнечная хризантема предназначалась ему. А жаль… Юки любил горьковатый запах, стойкость и строгую прелесть этих осенних цветов. Генерал еще раз коснулся прохладных лепестков и поставил хризантему в высокую декоративную бутыль.       Не выбрасывать же ее, в самом-то деле.       Весь день хризантема притягивала любопытные взгляды, но только Кохеку, онмёдзи ³ четвертого ранга, с лукавой улыбкой поинтересовался, слегка касаясь лепестков цветка:       — У вас завелась сердечная привязанность, генерал?       — Нет, у меня завелись нерадивые подчиненные, — ровным голосом отозвался Юки. — Собираюсь заняться этим вопросом, как только закончу с бумагами.       — Нерадивые? — Пальцы Кохеку чуть дрогнули.       Юки пожал плечами, откладывая просмотренный документ:       — Как-то же она попала ко мне на стол. Будь это колдовство, ты бы уже сделал стойку, да и кому бы оно понадобилось?       — Ты считаешь, что никто не мог просто подарить тебе цветок? — негромко спросил Кохеку, продолжая поглаживать яркие лепестки.       — Хризантему — еще возможно, хотя и очень сомнительно. Но желтую? — Юки даже не стал скептически выгибать брови. — Слишком неоднозначный символ для меня.       — Вот как…       Генерал уловил некую недосказанность в голосе Кохеку, поднял глаза:       — Посуди сам, Кохэ, — за пять лет только ты рискнул обратиться ко мне за рамками официального общения. Ну кому придет в голову дарить мне хризантему?       Онмёдзи пожал плечами:       — Сегодня Праздник Хризантем, если ты забыл.       — Я помню, — слегка приподнял уголки губ Юки, обозначая улыбку. — И… в поместье уже знают, что я буду отмечать его не дома.       Кохеку обернулся, испытующе вглядываясь в безмятежное лицо генерала.       — А как же твои… Нерадивые? Простишь их ради праздника? — Видимо, онмёдзи что-то такое на лице Игараси все же увидел, потому что теперь в его голосе слышалась немалая толика лукавства.       — Дела прежде всего, — сообщил ему Юки. — Но это ненадолго, Кохэ.       Генерал вновь склонился над отчетами, Кохеку предпочел бесшумно покинуть кабинет. В том, что Игараси не найдет среди своих подчиненных виновника в появлении цветка на своем столе, онмёдзи не сомневался. Другое дело, что генерал не особо и будет стараться — в том числе и ради праздника. Так что времени у Кохеку было не так уж много.       Юки и впрямь справился с делами довольно быстро, включая и разнос караульным. Впрочем, разнос был вполне в духе ледяного генерала — негромким голосом, без ругательств и язвительности, но те, кто хоть раз испытывал на себе даже не гнев, а всего лишь неудовольствие генерала Игараси, предпочитали в следующий раз наизнанку вывернуться, но не раздражать его. Хотя сам Юки о провинившихся караульных забыл чуть ли не раньше, чем они скрылись из виду.       Небольшой уютный домик, одиноко стоящий на выдающемся далеко в море скальном выступе. Лакированные деревянные панели, легкие расписные седзи, веера и катаны на стенах. Юки разулся, прошел в следующую комнату, с удовольствием ощущая теплые доски босыми ступнями. Обнял Кохеку, легонько целуя его в висок и наслаждаясь знакомым чуть горьковатым ароматом — полынь и хризантемы. Кохеку повернул голову, заставляя губы генерала соскользнуть, зарылся пальцами в темные пряди. Юки поцеловал его — уверенно, но не напористо, сладко-тягуче, чуть заметно лаская затылок онмёдзи. Заклинатель отвечал на поцелуй так же уверенно, без поспешной страстности, которая бывает характерна для тех, кого столкнул случайный порыв.       В их отношениях случайностей не было. Были интерес и достаточная толика проницательности, долгие беседы за пиалой чая, а то и сакэ, партии в шахматы и маджонг, показательно выполненные ката со стороны Юки и танец-чарование с веерами — Кохеку… Интерес к необычной личности незаметно и быстро перерос в крепкую дружбу и уважение, опутал их обоих нитями привязанности. И сделать шаг еще ближе друг к другу оказалось неожиданно легко.       Юки не скрывал своей связи с онмёдзи императора, но и не демонстрировал ее на каждом углу. А вбитая с детства привычка оставлять все внешние проявления чувств за дверьми дома привела к тому, что отношения между ними могли заподозрить разве что по долгу службы.       Не было ни пафосных клятв, ни громких признаний — просто в груди словно просыпался комочек тепла, когда они целовались вот так, просто было так естественно садиться рядом, чтобы чувствовать тепло знакомого плеча или груди, просто уютно было засыпать, уткнувшись носом в смуглую шею. Просто оба они ценили такие вот тихие вечера вдали от дворцовой суеты и торжественности кланового квартала. Просто была близость, оказавшаяся чем-то большим, чем всего лишь сброс физического напряжения. Были ночи — и нежные, и страстные, и бессонные, когда они не смыкали глаз до самого рассвета, и такие, когда они просто спали рядом, отдыхая после тяжелого дня. И были дни такие, как сегодня.       Юки отстранился, извлек из рукава красиво упакованный подарок — изящный резной веер из тонких стальных пластинок с костяными накладками, узор на которых складывался в иероглифы-заклятия. Кохеку восхищенно, с некой неуверенностью даже, коснулся подарка, обвел кончиками пальцев острые грани веера. Поднял на Юки темные глаза:       — Он великолепен… Жаль, что мой подарок гораздо более скромен. Я собирался подарить тебе лишь это. — В руки генерала легла желтая хризантема того же самого сорта, как и цветок, найденный утром в кабинете.       Юки медленно поднес хризантему к губам, коснулся ее — с ясно читаемым на лице волнением, но выверенно, словно исполняя ритуал. Следующий поцелуй достался Кохеку — такой же трепетный, словно касание крыла бабочки.       — Ты неправ. Твой подарок гораздо дороже…       Юки не солгал ни словом. Во всем городе для него вряд ли нашлось бы что-нибудь более ценное, чем этот цветок.       Ведь желтая хризантема — это признание в любви.