Семь щелчков до финала

Кап. Падает на пол очередной алый лепесток твоей жизни. Глупо и смешно. Он того же цвета, что и мои глаза. Скажи, Бэкъярд Боттомслэш, тебе было очень больно? Нет, ты уже не ответишь. Потому что лепестки с моего ножа всё падают, падают, падают… Как в саду вечноцветущей сакуры, растущей на могилах и напитавшейся самой живой влагой на планете. Безумно усмехаюсь, провожая очередной лепесток взглядом. Почему «безумно»? Потому что так мой взгляд называли все, кто видел. Вернее, все, кто видел мой настоящий взгляд. Ведь я умею надевать маски. У меня их сотни, нет, тысячи! И лишь одно я не умею копировать. Смех. Ты забрал его с собой в могилу, А, мой единственный товарищ в этой странной игре под названием «жизнь». Но скажи мне, А, разве ты обрел покой?.. Впрочем, это не важно. Потому что ты бы всё равно умер. Я знал об этом с самого начала, и лишь одно меня слегка огорчило. То, что ты ушел по собственной воле. Даже та глупышка Квортер Квин пыталась бороться. Вернее, убежать. А ты не стал. Но это не важно. Бейонд Бёздей привык быть один. Он был один с самого начала и даже до него. Он был один еще Вне Рождения… И готовился примерить первую маску. Маску жизни. Которая упала перед Бэкъярд Боттомслэш вместе с ножом, издавшим странный звук. Не «бум», вовсе нет. Щёлк. *** Скрытый под масками солнца сын, Кончилась сказка — и ты один, Тебе стало просто так много лет… *** Подхожу к двери и цепляю нить за защелку. Эта струна уже натянута, а две куклы Вара Нингё делают ее опаснейшим орудием. Нет, эта нить никого не убьет. Она попросту скроет убийцу от полиции. Нам ведь не нужна полиция, да, L? Мы разберемся и сами. Ты и я, я и ты, ах да, и еще три человека с инициалами как у меня! Почти как у меня: QQ очень похоже на ВВ, не находишь? Ах да, прости, «qq» и «bb». Последний взмах платка — последний отпечаток удален с двери. Прощай, Бэкъярд Боттомслэш. С тобой было… скучно. Нет, правда. Я не шучу. Я вообще не умею шутить. Так же, как и смеяться. Но если смех у меня забрал мой старый товарищ, чувства юмора у меня не было изначально. Видимо, перебор с логикой компенсировал недостаток чувства юмора, во всем ведь должен быть баланс! В том, что у человека в голове. В том, что у него в душе, если она есть. В том, что у него в сердце, и я не об этой беззащитной мышце, а о чувствах. В его жизни и смерти. Знаешь, Бэкъярд Боттомслэш, твою жизнь завершил не багряный лепесток. И не падение ножа на ставший алым пол. Ее закончит щелчок замка этой самой двери. Прощай и не грусти. Тебе идет алый. Это ведь самый настоящий цвет в безумной игре под названием «жизнь», в которой невозможно выиграть. Прости, но ты проиграла. Как и двое до тебя. Щёлк. *** Чувствуешь дерево кожей рук, Вот она — дверь замыкает круг Между жизнью и не жизнью твоей на земле… *** Что ж, трое есть, остался один. Последняя жертва. И у него тоже будут инициалы ВВ. Не qq, прости, L, потому что чередования здесь нет: «qq» и «bb» — это одно и то же. Потому что это символ. Символ имени последней жертвы «Лос-Анджелесского серийного убийцы». Они и правда думают, что я маньяк? Интересная точка зрения. Я постарался, чтобы полиция к ней пришла. Я ведь хорошо постарался, правда, L? Но я не закончил. Стираю с рук алые лепестки. Смерть — это интересно, не более. Я всегда жил с ней рядом. Я всегда понимал лишь ее. Потому я думаю, что смерть Бэкъярд Боттомслэш была самой интересной… после того, как я достал нож. А вот до этого было скучно. Определенно. Я слегка ошибся в расчетах. Жаль. А я так надеялся, что эксперимент пройдет удачно, и человеческое существо способно умереть от внутреннего кровотечения, учитывая, что ни один орган не будет поврежден… Либо я ошибся в расчетах, либо просто был слишком нетерпелив. Склоняюсь ко второму варианту. Ты бы, L, измерил вероятность в процентах, но я не ты. А потому, я просто продолжу. Ведь я еще не закончил, а оставить всё так, как есть, я не могу. Только вот четвертая жертва меня несколько смущает, ведь я не вижу ее даты смерти… Это единственный человек в этом странном мире, чье будущее для меня — тайна. Но ведь сомнения — не повод для красного сигнала светофора, а, L? Пусть лучше всегда горит зеленый. А за алый ответят мои глаза. Светофору стоит сломаться. Навсегда. Вот так просто… Щёлк. *** Дело не доделано, кровь не остыла еще, И тело не согнули в бараний рог. Знаю, за тебя всё измерили, ты не уверен, Но стрелы выгоняют зверей из берлог… *** Выхожу на улицу и сливаюсь с толпой. Черные глаза, черные волосы, черная водолазка, черные брюки. Гот прямо-таки. Но — нет. Я не почитатель смерти. Просто черная одежда практична. Она всё же не маркая… Ну а черные линзы мне необходимы, чтобы скрыть любимый цвет в своих глазах и не привлекать внимание, скажем, зелеными или голубыми. Да и знать, что убийцей стал человек, похожий на «величайшего детектива всех времен и народов» — это забавно. Вот только… кто из нас на кого похож, L? А еще… куда я сейчас иду? В сумке рука Бэкъярд Боттомслэш, но идти прятать ее я не хочу. Я опустошен. Потому что это финал. Заканчивается наша игра, еще немного, и занавес опустится. Алый занавес. Но не из лепестков, а из огня. И это будет самое ужасное, но одновременно с тем самое прекрасное из моих убийств. Ведь в финале я принесу миру ту самую пресловутую «справедливость», кою не сможешь ему дать ты. Просто опоздаешь. А ведь «идеал» не может опаздывать, да, L? Начинает накрапывать мелкий дождь. Черные волосы прилипают к щекам. Линзы режут глаза, потому что Бейонд Бёздей всё же не любит черный цвет так, как любит алый, а на «величайшего гения мира» L походить ему просто мерзко. Ведь ты не идеал. Идеала в мире нет. Но почему тогда А должен был умереть из-за стремления старого параноика тебя клонировать?.. Глупо-глупо-глупо! Я не верю в сказки. Я верю в смерть. Это единственное, во что можно верить. Она точно не обманет и не предаст. И я иду вперед под проливным дождем. Не спеша, спокойно, безразлично — как всегда шел по этой глупой шахматной доске под названием «жизнь». И только одно раздражает — линзы. Но стоит ли мне спасать себя от них, если от огненного занавеса Бейонда Бёздея уже ничто не спасет?.. Риторический вопрос. А я не люблю риторику, L. Потому что я человек действия. В отличие от тебя. Но этого не понять тем, кто любит толочь воду в ступе и строить на ее основании выводы. Знаешь, совершать преступления куда интереснее, чем раскрывать их, потому что ты, детектив, можешь лишь познать познанное кем-то до тебя, а я, убийца, становлюсь первооткрывателем и каждый раз узнаю или изобретаю нечто новое. Ну и что, что это «новое» несет разрушение? Ведь финал всегда один! Шах и мат! И Фигуры откланиваются, уходя с доски, сбитые с нее Игроком по имени «Смерть». Ну и что? Ведь это всего лишь игра. Игра, финал которой давно предрешен. Только почему дождь не кончается?.. И почему с тех пор, как упал последний алый лепесток в доме Бэкъярд Боттомслэш, я не слышу звука «кап» — есть лишь один звук, отражаемый миллионами ему подобных, когда слезы небес ударяются об асфальт. Щёлк. *** Ноги не помнят, куда идти, Руки не знают, кого спасти, Этот город станет летним дождем… *** Секунды. Минуты. Часы. Дни. Неделя. Двадцать первое августа опускает занавес. Лабиринты коридоров отеля, комнаты, сотни поверхностей, которые надо обработать. Бесконечность ожидания и хоровод мыслей, крутящийся лишь вокруг одной персоны. Мисора Наоми. Я допустил лишь одну оплошность. Вернее, это и не оплошность вовсе, но всё же это может быть чревато. Ты не глупа, Мисора Наоми, и это расстраивает. Впрочем, не важно. Последняя жертва «Лос-Анджелесского серийного убийцы» расстраиваться не привыкла. Она привыкла действовать. Найдешь ли ты ключ, Мисора Наоми, поймешь ли, где я просчитался, или нет? Хватит ли мне времени окропить сцену отнюдь не алой жидкостью со странным запахом, которая, право слово, меня несколько раздражает? Это всё так ненатурально! Третье убийство было куда более любопытным, поскольку в запертой комнате осталось множество алых лепестков Сакуры Мертвецов, а вот это убийство будет некрасивым. Но оно будет интересным. Меня ведь всегда интересовали вопросы болевого порога и перепадов температур. Это же и впрямь захватывающе! Интересно, что чувствует жертва сорокаградусного мороза, погружаясь в сон? Но… мне этого уже не узнать. Я выбрал иной температурный показатель, который убьет двух зайцев одним махом: тело жертвы будет изуродовано до неузнаваемости — опознание будет невозможно, и, одновременно с этим, повреждения на теле жертвы достигнут апогея. Я ведь к этому так долго и упорно шел… Всю жизнь, фактически. Все мы идем к финалу, L. С самого рождения. Я к своему начал идти еще до него, получив эти странные, но такие полезные глаза, которые я сначала ненавидел, потом… Потом привык, а потом стал использовать по назначению. Стадию мучений от осознания неизбежности смерти мы пропустим: кому это интересно? Душевные метания — такая глупость. Я вообще не знаю, есть ли она, эта самая «душа»… Ведь, в отличие от болевого порога, ее измерить нельзя. Ну вот никак. И это расстраивает. Но я ведь не привык расстраиваться, L. Ты же знаешь. Или нет? Какое тебе дело до какого-то В, твоей жалкой копии. Но скажи, L, кто из нас копия, учитывая, что я играл в игру под названием «жизнь» сам, проживая ее от начала и до конца, смакуя смерть на вкус и делая ходы не только окружавшими меня фигурами, но и сам, или же ты, вечно прячущийся перед монитором и даже на схватку со мной пославший женщину?.. Женщину. Вот эта самая женщина — единственный повод для небольшого беспокойства, но это ничего. Потому что… Занавес опускается, артисты откланиваются, Парад Алле завершен, а безумный клоун снова смеется фальшивым смехом. Настоящего-то у него нет, но он никому и не нужен. Да, А? А-ха-ха! Нет, не то. О-хо-хо! Опять не то. Хи-хи-хи! Хм. Что бы такого придумать? Смотрю на канистру с бензином и усмехаюсь. Интересно, А, если Ад и Рай существуют так же, как и душа, мы с тобой там встретимся? Ты самоубийца. Я убийца и самоубийца, два в одном. А ты, L, убийца. Просто убийца. Ты убил А, В и множество других. Тех, кто хотел стать похожим на тебя и сломался. Ты ведь знал о том, что творилось в приюте. Не мог не знать. И потому ты еще худший убийца, нежели я. Но знаешь, это не важно. Я тебя не ненавижу. Потому что ты и сам жертва. Жертва этого безумного кукольника, марионеточника, параноика с жаждой главенства над людскими жизнями. Какую он там себе литеру взял? W. Ненавижу эту букву. Но знаешь, L, я сейчас нажму на кнопку зажигалки, кремень чиркнет, и родится безумно-яркая искра. Она упадет в такую безумно-неинтересную бесцветную жидкость. И взметнется к потолку безумно-болезненный занавес жизни последней жертвы «Лос-Анджелесского серийного убийцы». А потом В встретится с А. Уйдет за грань. И вдвоем они будут ждать тебя. Третьего игрока этой глупой трагикомедии. Или всё же комедии? Ведь нам было весело, правда, L? Придумывать и решать загадки. Ведь так? Потому что это — единственное, что всё-таки делает нас похожими. А ушел, не простившись. Я поступлю так же, я ведь англичанин. Да и не с кем мне прощаться, разве что с Мисорой Наоми. Но… Она ведь тоже проживет недолго. И когда всё это закончится, мы, возможно, встретимся и с ней. А ты… Не знаю, захочешь ли ты попрощаться с W, который убил и тебя. Не знаю. Ты ведь тоже не проживешь долго, хотя, не найди он тебя, и тогда… Стоп, о чем я? Дата смерти определена заранее. И ее не изменить. Потому что неважно, кто ты. Император, детектив, тот, кому все поклоняются. Шут, убийца, тот, кого все ненавидят. Мы копируем друг друга, L, и мы равны перед лицом самого беспощадного Игрока. Моего обожаемого Игрока. Той, кто дарит Шуту возможность посмеяться точно так же, как и проигравший Император. И дату нашей смерти не может изменить ничто. Вопрос только, какова дата смерти Шута… Но это не важно. Потому что сейчас он уйдет за кулисы, в вечный сон, и рассмеется. По-настоящему. Так, как разучился смеяться. Ведь он встретит своего единственного товарища и будет ждать в вечном безмолвии единственного противника. И пусть Шута ненавидит весь мир, возможно, детишки Дома Вамми из будущих поколений скажут ему «спасибо». Ведь затеяно всё это представление было ради них. Ради их будущего. Ну и ради мести W, не стану отрицать. Потому что перед финалом Шуты не лгут. Они лишь превращают болезненную истину в утрированную и гипертрофированную форму, которая режет глаз, как нарисованные тенями синяки под глазами. Ведь Шут — совесть Короля, L. Щёлк. *** В теплые шорохи наших снов Ты ушел, гордый Король Шутов, Только знай, что мы все здесь, и мы все тебя ждем… *** Так глупо. Тупая боль разливается по телу постоянно, днем и ночью, день за днем, час за часом, минута за минутой, секунда за секундой, отмеряя каждый удар почему-то всё еще бьющегося сердца. Двадцать первое января две тысячи четвертого года. Кажется, именно об этой дате говорили с утра врачи лазарета Калифорнийской тюрьмы. Какая знаменательная дата! «Двадцать первое». Совсем как что-то иное, правда? Занавес опускается слишком долго и утомительно, право слово. Жаль, что Бейонд Бёздей не знал дату смерти своей последней жертвы с самого начала. Это шутка шинигами? Наверное. Одно время я думал, что и сам являюсь одним из них и никогда не умру, потому над моей головой и не отражалась в зеркале дата моей смерти. Но это ведь не так. Все умирают, а я не божество. Ну да ладно, это всё такая глупость! Сейчас мне вообще всё кажется глупым. Кроме того, к чему я шел — моей цели. Знаешь, всё могло бы получиться. Но Мисора Наоми всё испортила, углядев-таки мой маленький промах. Замок. Дверь. Нить. Та самая смертоносная нить. Она оборвала три жизни, захлопнула три двери, но… В последнем убийстве ее не было и быть не могло, а потому последняя дверь не захлопнулась. Я становлюсь философом? Начинаю заниматься риторикой? Но это ведь твое, не мое. Ты у нас ритор, а я — человек действия… Был. Теперь всё, что мне осталось, будучи прикованным к кровати, — ждать. Ждать, когда алый занавес, взметнувшийся к потолку отеля, всё же рухнет. Но… мне кажется, я знаю ответ. Колокола. Они звонят с самого утра, хотя такого прежде не было и, скорее всего, колокольни на территории тюрьмы, а уж тюремного лазарета — точно, нет. И знаешь, сегодня и впрямь интересный день. Двадцать один. Колокола. Боль. Число совпадает с днем, когда занавес взлетел к потолку. Колокола, коих здесь быть не должно, звонят как в детстве, в приюте, когда я еще верил в чудо и в то, что, возможно, я никогда не умру, и заблуждался о сути слова «смерть». Боль отступает, оставляя лишь пустоту и безразличие ко всему, что правило моей жизнью много лет до появления в ней боли. Впрочем, с болью жить интереснее, чем с пустотой. Поспоришь? Не стоит. Ведь, чтобы спорить, надо испытать оба состояния, а твое время еще не пришло. Я точно знаю. Ведь твою дату смерти я всё же видел. И знаешь, я могу сказать о твоей смерти еще кое-что. Перед этим самым мигом всё изменится. Пустота исчезнет и сменится на боль, как моя боль сменилась на пустоту. И твое счастье, если боль эта будет физической. О да, Бейонд Бёздей поверил в существование души. Он просто слишком много думал за эти четыре года боли… Затем ты поймешь, что всё повторяется. Вспомнишь мгновения прошлого, которые повлияли на твою жизнь. Но ты не вспомнишь что-то конкретное — это будут лишь расплывчатые образы, потому что Шут вспомнил о двадцать первом числе. Ведь мы с тобой противоположны. А еще весь день ты будешь слышать колокола. С самого утра и до самой финальной точки. И мы, Император и Шут, похожие лишь в любви к головоломкам, снова пересечемся. Потому что колокольня — это значимое место, правда… А? Почему ты решил умереть именно там, оставив в моей памяти, памяти своего товарища, и памяти L, памяти своего убийцы, именно этот образ? Потому что он нас всё же… связывает? Связывает тонкой нитью Ариадны, которая захлопнет двери и приведет нас всех в самый центр лабиринта, в пасть минотавра… или Люцифера. Ведь в центре девятого круга Ада, вмерзший в глыбу льда стоит Люцифер. И у него как раз три пасти. Символично, не так ли, L Лоулиетт? Но пока занавес не опущен! Пока эта слабая и беззащитная сердечная мышца бьется! А значит, еще не всё решено. Еще не завершено главное дело жизни Бейонда Бёздея. Его последняя жертва еще жива. Ведь все мы — жертвы нашей жизни, которая подойдет к концу так же неизбежно, как неизбежно погаснет огонь под воздействием девяноста процентов воздуха, девяти целых и восьми десятых процентов воды и ноля целых и двух десятых процентов пенообразователя из сопла огнетушителя. Я заговорил о процентах? Не смешно. А еще не смешно то, что мы начинаем убивать себя, как только появляемся на свет, потому что конец наш предрешен еще до нашего рождения. Или вне его. И нам остается лишь ждать и трепыхаться в сетях паука, как бабочкам. Так, как трепыхались жертвы «Лос-Анджелесского серийного убийцы» те жалкие доли минуты, пока начинал действовать наркотик. Все, кроме одной. Последней. И дело не только в том, что ей не вводили в алый наполнитель вен химическое соединение, чуждое ее организму. Всё дело в том, что последняя жертва хотела умереть и знала: чем больше ты трепыхаешься, тем больше запутываешься в паутине. А потому я просто подожду… Где-то очень далеко изящная перьевая ручка наносит последний штрих и от сильного нажима ломается, начиная обратный отсчет секундомера, стрелки которого издают странный звук. Щёлк. *** Дело не доделано, кровь не остыла еще, И тело не согнули в бараний рог. Знаю, за тебя всё измерили, ты не уверен, Но стрелы выгоняют зверей из берлог… *** Один. …1, 2, 3, 4, 5, 6… Пустоту заполняет боль в сердце. Два. …7, 8, 9, 10, 11, 12… Перед глазами проносятся картины прошлого: колокольня, плач А, который не хотел копировать L, витражные стекла дома Вамми. Три. …13, 14, 15, 16, 17, 18… Колокольный звон гремит всё сильней, разрывая барабанные перепонки, заставляя хвататься немеющими пальцами за несуществующую нить. Четыре. …19, 20, 21, 22, 23, 24… Небо перед замершим навеки взглядом. Оно синего цвета. Не алого. Потому что алого слишком много именно в жизни. Но никак не вне ее. Пять. …25, 26, 27, 28, 29, 30… Белая вспышка. Такая яркая, уничтожающая весь мрак вокруг. Всю пустоту, всю боль, все цвета, все условности и все… звуки. Шесть. …31, 32, 33, 34, 35, 36… Тишина. Такая желанная. Такая умиротворяющая. Такая родная. Та самая, что была до рождения и которая не нуждалась в смехе. Ни в настоящем, ни в наигранном. Ведь так можно не искать различия между ними, потому что различия эти теперь не важны. Да и не только эти, право слово… Семь. …37, 38, 39… Занавес опускается. Веки закрываются. Последний удар сердечной мышцы, беззащитной даже в стенах тюрьмы или укрепленной по последнему слову техники высотки. И улыбка. Не на мертвых губах тела, которое никогда никому не было нужно. Нет. В душе человека, который всё это время, несмотря ни на что, ждал. Ждал своего товарища и своего убийцу. Но «убийцу» ли?.. И «товарища» ли?.. Или всё же «друзей»? Потому что там, вне жизни, нет обид и разногласий, а различия не важны. И можно, наконец… простить. …40… Щёлк…