Драбблы по Хеллсингу

Кто-то когда-то сказал Энрико, что чтобы давать обет, нужно хотеть его нарушить. Тогда Максвелл посмеялся, но позже понял, что нет смысла отказывать себе в том, чего и так делать не желаешь. Потому целибат стал для молодого епископа первым испытанием. Вторым стал запрет на алкоголь, причём об этом обете знал только падре Андресон. И потому соблазн нарушить сразу оба запрета оказался велик настолько, что на одном из приёмов, устроенным одним английским промышленником, приторговывавшим оружием, спровадив Паладина Римской католической церкви подальше, Энрико решил дать себе небольшое послабление. Христианский Бог милостив, рассуждал епископ, стоит только помолиться, и он простит. Кажется, эта дельная и не слишком похвальная для католика мысль пришла Максвеллу вместе с первым глотком вина. Дальше мысли как отрезало... - Ты хоть понимаешь, что творишь? - падре никогда не поднимал руки на воспитанников. Несмотря на его фанатичность и готовность убивать еретиков во имя веры, в душе отец Александр был добрым христианином, почитавшим рукоприкладство грехом наравне с прелюбодеянием и идолопоклонничеством. Но макание в ванну сложно было назвать рукоприкладством. - Щенок! - Неее... - попытался было протестующе булькнуть из-под воды Энрико. Донести ценную мысль о собственном непонимании происходящего до наставника он не успел, только вдоволь нахлебался холодной воды. Макнув отбившегося от рук воспитанника поглубже, да так, что тот проехал длинным носом по эмалированной поверхности, падре бережно вытащил его за волосы и попытался поставить ровно. Давно уже протрезвевший Энрико, кашляя, привалился к стене, хватаясь за горло. - Вспомни, кто ты! - прорычал Андерсон, убедившись, что молодой епископ кренится, точно платан в бурю, но стоит. Энрико ответил взглядом честных фиалковых глаз. Лгать он умел, полагая, что если хочешь жить, надо уметь вертеться. Христианину тем более. Но сейчас был не самый подходящий случай. Точнее, самый неподходящий. - Как ты мог такое сделать? - отец Александр ухватил епископа за грудки и пару раз встряхнул, приподняв над полом. - Она протестантка! - Кто? - икнул Энрико. Таких подробностей он не помнил. Увы, честность нынче была не в чести - Максвелла ещё раз макнули в воду, от души, точно бельё, прополоскав в холодной водичке. Впрочем, процесс вспоминания это не стимулировало. - Какая протестантка? - Максвелл помнил только одну. Высоченную - на шпильках возвышавшуюся над епископом на три дюйма, насмешливую и постоянно смолящую свои вонючие сигариллы. Интегру Хеллсинг, так же присутствовавшую на приёме. Видимо оружие у промышленника закупал не только Тринадцатый Отдел. От посетившей его дикой мысли Энрико схватился за волосы, не то пытаясь совсем не фигурально удержать себя в руках, не то решив в порыве покаяния выдрать их к чертям. - Что? - подозревая самое ужасное, вопросил он. - Ни на секунду нельзя оставить одного, - рычал Паладин. - Напился, нахамил гостям, нёс ахинею, приставал к этой... этой. Падре поперхнулся от возмущения, сверля начальство тяжелым взглядом голубых глаз. А Энрико как-то сразу вспомнил собственные попытки галантно поухаживать за недоумевающей Интегрой. И взгляд алых глаз её личного вампира, который сулил Максвеллу скорую и мучительную смерть. - Ладно бы ещё только вис у неё на шее и клялся в вечной любви. Платье ты с неё зачем стягивал? - сурово и как-то даже деловито поинтересовался Андерсон. Епископу резко поплохело. Реакция Папского Престола на такую выходку ему представлялась смутно, но Энрико подозревал, что будет помнить её даже на смертном одре. Память услужливо подбросила воспоминание о том, как Максвелл галантно вис на леди, а потом норовил наступить ей на подол платья во время танца. Ему-то казалось, что он тогда был в ударе... - А Папа?.. А Королева?.. - робко начал епископ, уже предвидя ужасное будущее в самых мрачных красках. - Скандал уже замяли, - Андерсон помрачнел ещё больше. - Свадьба назначена на восемнадцатое мая. Королева изволила сообщить, что после такой выходки ты обязан на ней жениться. - На Королеве? - перед мысленным взором Энрико уже маячила урна с его прахом и венок "от скорбящей вдовы". - На Интегре Вингейтс Хеллсинг, - ответил падре Александр. - А как же мой сан? - ухватился за спасительную соломинку Максвелл. Нет, он был не то чтобы против, но умирать молодым как-то не хотелось. А ведь пришлось бы. - О, - усмехнулся Андерсон. Было в его улыбочке что-то Алукардовское. - Брак будет фиктивным. Никаких отношений, кроме платонических. У вас же, епископ, целибат.