Омежье возмездие

Мир настолько сгнил, что даже влюбиться в кого-то — это самый большой риск, который мы можем себе позволить. Нас сжимает изнутри от вероятности, что это окажется не взаимно или агрессивно воспринято. Люди разучились любить, миром правят потребительские отношения. Бернард Шоу

      — Я, кажется, люблю тебя, — произнесли губы альфы, не такие идеальные, как при их встрече, но уже ставшие желанными. Омега отпрянул, как больно ужаленный.       «Кажется ему…» — бубнил красноволосый одними губами, пока опрометью нёсся к бункерному лифту, запрятанному в глубине. И как только не наткнулся ни на что в полной темноте, панический ужас охватил его в тот момент. Задуматься, остановиться — это не та роскошь, что была в арсенале Стаси сейчас.       Только у лифтовой решётки он позволил себе вздохнуть, достаточно далеко, чтобы не чуять молодого альфы. До его ушей долетел тяжелый вздох разочарования, омега прыснул:       — Влюбился он, — передразнивая Виларда, пробубнил себе под нос и ударил по кнопке вызова, немного сильнее, чем оно требовалось. Решётка затряслась, что-то жалобно пискнуло, механизм работал исправно, но пару-тройку шестерёнок неплохо было бы смазать. Альфа сдавлено простонал и донеслось шуршание, он свернулся клубком, чтобы сохранить тепло или по какой-то другой причине. Мстителю хотелось как можно меньше думать о своём названном госте, но мысли предательски крутились вокруг одного и того же существа именуемому "Вилардом Мозасом". — Надо будет принести пледы, не зверь же я какой, альф морозить, — и сам себе ухмыльнулся. — Не меня ты любишь, а своё наваждение…, но «чужой альфа», это, наверное, лучше, чем «мёртвый», я всё-таки не настолько кровожаден, — металлический перестук цепи сменился глухим рывком, что-то ухнуло, и можно было уже поднимать жалюзи, чтобы протиснуться в довольно узкую кабинку. Разработчик всего этого помещеньица был довольно предусмотрительным и изобретательным малым, но скупцом, хотя это и не самый главный порок этого типа, впрочем, о покойниках либо хорошо, либо никак.       Омега и сам предпочитал последний вариант, пресловутый родственничек отнял у него и так достаточно, чтобы вычеркнуть собственное существование. Жаль только, что забыть сложнее, чем решить это сделать. Кабинка снова дёрнулась и зависла, пора выплывать из одного кошмара в другой, куда более мрачный. На верхнем этаже не было никакой преграды у лифта ведь предполагалось, что о такой секретной штуке знает только один человек, и, когда он внизу, падать в шахту просто некому, а всё остальное время кабинку закрывать не было необходимости. Скупец платит дороже, и не потому, что дважды, а потому как не знает, чем и когда. Но бывший хозяин этого дома оказался счастливчиком или вернее другие его пороки предъявили свои права на его жизнь раньше.       Стася не решился включать свет и шаркающими шагами поплёлся вдоль коридора, через минуту он нащупал дверь, открыл. Перед ним разверзлось огромное брюхо освещённого неверным светом помещения. Этот дом был слишком большим для него одного, но он не был один, его соседями давно стали безумие и призраки прежних ужасов, что творились в этих стенах. Каждая деталь обстановки, каждый угол и ступенька на деревянной лестнице хранили свой маленький кошмар. Как его ещё такого жалкого сразу после больницы привезли сюда к неожиданно объявившемуся дядюшке. Родной брат его любимого папы, очень скоро подросток понял на собственной шкуре, почему родитель никогда не упоминал о богатом и успешном родственнике.       Профессор психологии, семейный альфа и владелец роскошного загородного особняка и почти акра земли — был не просто садистом и тираном, у него была собственная философия на сей счёт. Сильным дарована власть творить всё, а слабым дозволено жить и ублажать, мораль как-то ограничивающую реализацию желаний придумали импотенты и лицемеры, и стыд один из их инструментов.       Дядюшка решил необходимым вылечить своего племянника и от боли, связанной с гибелью родителя, и с отсутствием течек, и от стыда с «глупыми представлениями о морали» заодно. Ведь мир по его представлению делился лишь на желающих, объекты желания и средства достижения, остальное всего лишь условности, в том числе и родственные связи.       Прохлада недостаточно прогретого помещения пробежала холодком по оголённым частям тела омеги, и он поёжился, вспомнив «Дни приручения стыда». Это означало ходить голым среди нового семейства и даже справлять нужду в присутствии наблюдателя противоположного пола, чаще дяди, а иногда кузена, очень тихого и слишком застенчивого для альфы, что раздражало его отца.       Омега почувствовал себя грязным, в животе будто бы образовалась пустота, захотелось сжаться, раствориться, но воспоминая, словно липкая сыворотка с незрелого творога, тягучей полупрозрачной жижей выплёскивалась на него из стен пропитанных его неловкостью, страхом и унижением.       Его тошнило от того, каким жалким он тогда был, глупым, всё ещё наивным, и надежда — это глупое чувство, которое разбивается о новое серое утро такое же, как вчерашнее. Ни за что и никогда не доверит он свою жизнь ни одному альфе, больше того, ни один из этого грешного племени не проникнет в его распланированную судьбу. ________________________________________________       Белоснежный зверь вьюги ревел, раздираемый змеями невероятной для этого времени года грозы. Словно зверюга рассыпается в сомнениях или сразу два мифических монстра меряются силами, пытаясь понять, кто сильнее, у кого больше прав на этот маленький город. В войнах высших сил людям не место, их воля слишком мала перед законами природы, так же как разум слаб перед любовной лихорадкой.       Такие мелочные и жалкие, будто букашки, они ещё пытаются укрыться под крышами своих жилищ и мест для обитания их интересов. Радио в машине Шепарда монотонным голосом сообщало о необходимости укрыться в помещении и воздержаться от поездок. А есть ли такая возможность у сыщика?       В лобовое стекло влетела картонная коробка, белокурый Уолис выругался, снова и снова давя на педаль, в ответ получая лишь хрипы.       — Ну вот, машина заглохла, — обречённо взвыл молодой человек.       — Кажется, вон в той кафешке Виларда видели последний раз?       — Да, — радостно и удивлённо отозвался блондин, уже готовый к тому, что его шеф похоронит их обоих в этой жуткой пурге. — Клуб для одиноких, предлагаете опросить…       — Будем надеяться, что есть хоть кто-то из прошлой смены, — две одинокие фигурки, с трудом борясь с ветром, начали двигаться в сторону старта и финиша ночного экскурса младшего Мозаса. ____________________________________________________       В тусклом неверном свете подвального помещения молодой альфа лежал на холодном мокром полу, его кожа чуть светилась, в полоске света из очень узкого, больше похожего на щель оконца под самым потолком бункера, заметное лишь тому, кто и сам вот так же лежал на этом жёстком полу не одну и не две ночи. Сердце омеги непроизвольно сжалось, когда Вилл не то простонал, не то прорычал в голос. Так больно?       Красноволосый перестал дышать, когда его недавняя жертва замерла, перестав шевелиться, свернувшись клубком точно хорошо подраный соплеменниками кот. И смог сделать новый вздох, лишь убедившись, что журналист тоже дышит, плечо равномерно приподымалось. Кошмары… и есть с чего. Очень длинное «сегодня» для них всех пробудило и его собственные тревоги, так что он сам не смог сомкнуть глаз в собственной постели. И теплый душ не помог, и кружка молока с мёдом.       В результате он с аптечкой наперевес и фонариком на лбу спустился обратно, гораздо раньше, чем собирался. Свет включать не хотелось. Укол снотворного, так, на всякий, и старший альфа готов к обработке. Ещё через полчаса омега притащил матрасы со скрученными на них пледами. Перекатить Тита на подстилку оказалось почти неподъемной задачей, «Возмездие» так умаялся, что, подойдя к тому, ради кого, собственно, спустился, уже клевал носом.       — Кажется ему… что он в-лю-би-лся… — непослушными губами повторил Стася и тут же одёрнул накатившие так не вовремя мысли. — когда «кажется», креститься нужно! — а сердце вновь болезненно сжалось, это «кажется» уже можно разделить на двоих, но ему нельзя, для него это совершенно не правильно!       Он так устал быть один и бороться совсем миром, так хотелось просто отдохнуть измученной душой, просто тихо обняв кого-то близкого со спины. Но как тот, на кого накатывает отчаяние, сможет кому-то довериться, кому может понадобиться делить эту панику и безумие?       Он опустился на корточки и подтащил матрас. Опустил колени на мягкое и расправил плед.       «Надо обработать и его ранки», — успел подумать омега прежде, чем понял, как опасно близко он оказался, а дальше думать было уже поздно, загребущая ручища Мозаса накрыла красноволосого и подтянула к себе. Холодные мокрые губы клюнули куда-то в область шеи.       — Фу-у, ты такой холодный, — сорвался омега.       — Так согрей меня, милый, — упрямо отозвался альфа.       Стася хотел было возмутиться, но здесь, в обнимку со своим пленником, было так спокойно, что совсем не хотелось никуда уходить. Присутствие этого человека странным образом заполняло зияющую внутри пустоту, рядом с ним не было спокойно, какое-то другое чувство, ещё не понятное, вызывающее беспокойство, но с которым совсем не хотелось бороться.       Он стянул с себя мокасины, служившие ему домашней обувью, и обнял своими холодные ноги альфы, тот сразу придвинулся ближе. Матрас был узковат на двоих, и Мозас, будто почувствовав неудобство омеги, перекатил его на себя.       Вилард успел замёрзнуть, но не все части его тела были холодными, низ живота, например, был горячим. Странно то, что Стасю это совсем не пугало и не раздражало, как это бывало вблизи других альф, было приятно чувствовать это лёгкое безопасное сейчас возбуждение. Тонкие пальцы омеги нащупали потерянный было плед, ещё немножко суеты, и они оба под защитой тёплого полотна.       — Вил… — ответа не последовало, тогда омега тихонечко продолжил, — мне тоже «кажется», что ты особенный для меня, — признался он и заговорческим шепотом добавил: — поэтому так хочется придушить тебя собственными руками… Я должен отпустить тебя, чтобы не наделать глупостей, если ещё смогу.