Спустя сколько лет?

      «Пройдет Время. Женщиной в шифоновом красном шарфе по материкам-континентам, параллелям-меридианам. Диана в длинном черном вечернем платье, сидящая за роялем, обернется – и увидит Свету, с отросшими светлыми лохмами, розой в руке. Сожмется, будто испуганно, но бежать ей будет некуда. Чего тебе, – спросит хмуро, наморщит брови. Боевая стойка маленькой слабой девочки, ежика, который сердито взъерошил мягонькие редкие иголочки и зарычал: я тигррррр... Увидеть тебя захотелось, - скажет Света. Диана встанет – на вот, смотри, вот она я. Без прикрас. Потрепанная жизнью, но все же – я. Меня даже можно потрогать…»       Диана больше не торопится. Она теперь не гонится за чем-то неосязаемым, не спешит в неведомые дали, не мчится следом за кем-то фантомным. За спиной не один и даже не два десятка лет. Она вольна делать то, что хочет и как хочет, не оборачиваясь ни на кого, не приводя оправданий. Она отныне не ищет причин, она просто поступает. Она сидит за беспричинно-черным роялем в полумраке парадного зала филармонии. Она может себе позволить осуществление небольшого, безобидного каприза. Просто потому, что ей так хочется, а психоанализ вынесен за ее скобки.       На Диане длинное черное вечернее платье. Оно ей однажды приснилось. Когда Диана проснулась, то поняла, что ей нужно это платье, иррационально необходимо. Найдя его в магазине и разглядывая свое - не свое отражение себя – не себя в этом нереально-реальном платье из сна, ей пришла в голову внезапная мысль о филармонии. О рояле, черном платье и тишине пустого дворца. Мелодии звучат в первый и последний раз – импровизация для нее же самой. Воздух взрывается уверенно взятыми аккордами, между пассажами – звенит тишина. Оттого слышно, как в самом низу чуть скрипнула входная дверь – минор, как тихие робкие глухие шаги по устланной коврами лестнице, приближаясь, становятся все громче – несомненно, мажор.       Диана оборачивается. Короткие волосы, отросший ежик – где-то между «прической» и тем моментом, когда волосы освобождаются от подчиненности замыслу парикмахера – будто бы действительно отождествляет с этим зверьком: не подходи ни на шаг, видишь, я выпустил острые иголки – от трусости.        - Чего тебе? – Диана хмурит брови, а Светлана видит ее точно сквозь это платье, знает каждую ее родинку, каждый зарубцевавшийся белый шрамик, каждый изгиб души, знает эти иголки ежика на ощупь. Она видит ее восемнадцатилетней – еще даже не совсем девушкой, просто девочкой – с ее наглостью, гордостью, деланной грубостью и колкостью.       Для Светланы неудивительны юбки – длинные, с путаными подолами, точно саван. В ней уже почти нет тех мальчишеских следов, в ней мудрость всех женщин: слияние Цветаевой с Парнок, отражение Ахматовой в Ахмадулиной, грация Гиппиус, несгибаемая сила и стойкость Бергольц. Ее волосы будто обессиленно и покоренно распущены, спадают на плечи вольноотпущенными светлыми лохмами. Вокруг шеи – шарф, будто она замерзла. Воробей, спасающийся от сквозных речных ветров. Вольный поэт с печальной желтой розой разлук в отчего-то озябших пальцах.        - Увидеть тебя хотела, - говорит Светлана и чуть заметно дергает плечами, то ли от неуверенности, то ли действительно замерзла.       Случайно задевая минорное ля, Диана встает. Блестящий атлас волной проскальзывает вниз, плотно ложась вокруг бедер, стекая незамысловатой драпировкой к ногам – до самого пола.        - На вот, смотри, вот она я. Без прикрас. Потрепанная жизнью, но все же – я. Меня даже можно потрогать… Светлана не спешит подходить. Не одна бесконечность успевает истечь, пока она смотрит в ее зеленые глаза.       Прощальная, но не скорбная, прощающаяся со старым, прошедшим, прошлым со всеми его чемоданами, желтая роза ложится на темноту рояля. И тогда она протягивает руку. Темнота замыкается. Звонким в этой пустоте стен звуком осторожно закрывается крышка над монохромными клавишами. Полумрак взрывается солнечными лучами.       «Рассвет будет падать на крышку рояля, свежий воздух – входить в приоткрытое окно и гулять по Светиным волосам, заставлять Диану щурить зеленые глаза. Бог – улыбаться своим мыслям где-то там наверху… А люди станут умными и добрыми, люди будут слушать Белые Песни, а не читать желтую прессу, люди будут покупать друг другу цветы и говорить комплименты, люди будут любить тех, кого любят, и не будут друг друга обижать. Люди перестанут выбрасывать собак и кошек на улицу и уходить из жизни раньше времени, потому что Жизнь станет абсолютно замечательной».       Диана рефлекторно зажмуривается от яркого света, но ей требуется всего пара секунд, чтобы прийти в себя и распахнуть глаза, мгновенно стряхивая с себя остатки сонного наваждения.        - Тёма, что случилось? – обеспокоенно спрашивает она, глядя как сын, бесцеремонно включивший свет, немного неловкими и неуклюжими шагами спешит к ней.        - Мама, ты меня любишь? – плохо выговаривая отдельные буквы, но с таким пронзительным блеском в глазах спрашивает Артем, перегибаясь к ней через край кровати.        - Конечно, люблю, Артемка, - Диана ласково проводит ладонью по его курчавой головенке. – А теперь иди, пожалуйста, спать.        - А больше, чем меня ты кого-нибудь любишь?        - Тебя, Тёмка, и Марту я люблю больше всех.       На мгновение в глазах мальчика отражается задумчивость, после чего он довольно кивает и, воскликнув «Спокойной ночи, мама! Я люблю тебя!», вприпрыжку мчится из комнаты.       Диана с улыбкой провожает его взглядом и, как только опускает голову на подушку, вновь засыпает.       Назойливый луч солнца падает на ресницы Светланы, отчего она недовольно морщится и пытается укрыться от света рукой. Однако все уже напрасно – из объятий сна она вырвана и пытаться заснуть вновь для нее бесполезно. Рассветное солнце поздравляет с добрым утром.        - Доброе утро, - отвечает ему Светлана, и эхо разносит ее голос по пустой квартире.       «И в этой жизни где-то будут Диана и Света, вечно похожие на двенадцатилетних мальчишек, они напишут много прекрасных песен, дадут много прекрасных концертов и они никогда не состарятся».