Неправильный рейд.

Я улепетывала на всех порах, но Шахраз все равно настигала меня и почему-то пискляво выкрикивала за моей спиной: «Передавай! Передавай!». Под окнами с невообразимым гвалтом буйствовали «Веселые старты», и я окончательно проснулась. Конечно, первый и третий этаж вполне могли соревноваться в эстафетах и прыжках в мешках без нас, лишенных такого права. Симка спала, выставив из-под одеяла один только нос. Вернулась она почти под утро, так что азартная истерия психически нездоровых спортсменов вряд ли ее донимала. В животе слабо заурчало, и только это подсказало мне, что время для завтрака давно прошло и самое главное прошло без визита санитара с подносами. Теперь нас лишили и права на прием пищи? Приоткрыв дверь, я глянула в коридор. Безмятежная тишина плохо соответствовала состоянию бордовой ковровой дорожки – всегда настолько ровная, что казалось, ее прибили к полу гвоздями, — теперь она беспокойно вздымалась ворсистыми волнами, как штормовое море. Медсестры на посту видно не было, но каким сильным не было любопытство, женское самолюбие не позволяло среди бела дня разгуливать по отделению в пижаме. Еще раз оглядев коридор, хранящий следы только ему ведомого события, я решила, что никуда это знание не денется и пошла переодеваться. Спортсменка под нашими окнами продолжала до хрипоты верещать тонким голоском: — Передавай! Передавай!! Организм живо поддержал истеричную спортсменку, требуя немедленно передать положенный ему завтрак. Я взяла зубную щетку и полотенце, выйдя, даже попробовала поправить дорожку, но она была длинной и тяжелой, и плохо поддавалась. Что же ее так вспенило? Настроение было на удивление хорошим, и я улыбалась сама себе. До тех пор, пока не открыла двери в туалет. И тогда объяснение нашлось и для гармошки на паласе, и для тишины в коридоре, и даже для отсутствия завтрака. Для всего этого – одна-единственная причина. Капелька холодного пота предательски скользнула по спине между лопаток. Нужно было бежать, как можно дальше, и кричать о помощи, надеясь, что удастся перекричать «Веселые старты». Нужно было отвести взгляд и сделать вид, что я ничего не заметила (хотя как такое можно было не заметить), но я замерла с разинутым ртом. На кафельном полу без сознания и, раскинув руки, лежала женщина в белом халате. Санитар, как первобытный добытчик, схватив женщину за лодыжки, волочил ее тело к ближайшей кабинке. Растрепанные волосы женщины, как влажная швабра, оставляли за собой на голубом кафеле бурые разводы. Из-под второй кабинки выглядывали волосатые икры, без сомнений, они принадлежали мужчине, который бесформенным мешком лежал около унитаза, тоже без чувств. Санитар медленно выпрямился, бесцеремонно отпустил лодыжки женщины, и ее ноги в порванных колготках тихо шлепнулись на пол. — Приветики, шмара, — оскалился санитар. Мне не было доподлинно известно значение последнего слова, но ситуация требовала повременить с лингвистикой. Я с трудом оторвала взгляд от женщины и, подавив накатывающую из сжавшегося желудка тошноту, подняла глаза на санитара. Лицо санитара-убийцы вдруг обрело знакомые черты, и в момент осознания, кто именно стоит передо мной, болезненная тошнота почти настигла своего пика. На Валере была светло-зеленая униформа санитара, пришедшая ему почти в пору, только в широких Валериных плечах рубаха угрожающе натягивалась. Голые мужские ноги, что виднелись из-под второй кабины, были ногами раздетого Валерой санитара. Что я могла сделать, когда он, перешагнув через ноги дежурной медсестры, стал медленно приближаться ко мне? Я швырнула в него сначала тюбик зубной пасты, а потом щетку, которая с треском отскочила в сторону, будто встретилась не с Валериным лбом, а со стеной. Он рефлекторно прикрыл глаза ладонью, и этих нескольких секунд его замешательства мне могло бы хватить, чтобы добежать где-то до середины коридора и своими криками разбудить спящих после ночных похождений заговорщиков. Шансы докричаться до участников «Веселых стартов» таяли на глазах – они сами орали так, будто за каждым из них гнался их персональный убийца. Я рванула с криком в коридор. К сожалению, у меня не было возможности проверять, живы ли медсестра и санитар. Валеру итак можно было привлечь по статье: «Посягательство на жизнь двух человек и более», и мне очень не хотелось становиться этим безликим «более». Окончательно испорченное утро решило ни в чем меня не поддерживать. Валера вылетел следом и, очень быстро настигнув, больно вывернул мои руки, прижав кисти где-то между моими лопатками. При этом он ухмылялся и испуганным не выглядел. Первым вышел заспанный Паша в мятой футболке и наспех натянутых джинсах. Удивления на его лице я не заметила, но надеялась, что это он спросонья не может сразу разобраться в происходящем. — Паша! Помоги! – крикнула я. Паша неторопливо приблизился и, смерив меня безразличным взглядом, обратился к Валере. — Вижу, помех не возникло. — Обижаешь, — прорычал Валера. В коридор высунулась рыжая макушка Тома, шумно и горестно вздохнула и тут же спряталась обратно. Меня словно холодной водой окатили – если это было частью их сговора, то дело пахнет керосином. — Что происходит? – спросила я. – Что вы задумали? — Думаешь, после вчерашнего, я ничего не предпринял? – холодно отозвался Паша и зевнул. – Делавера здесь нет. Кричи сколько влезет, никто не услышит. Все на «Веселых стартах». Но настоящее веселье только начинается. — Паша, — строго сказала я. – Это не смешно. Отпустите меня. — С чего это, глазастенькая? – встрял Валера. – Чтобы ты к дружку своему побежала? Или к этой… Как ее? — Шахраз, — скупо ответил Паша. — Ага, точно. Паша подавил во взгляде презрение, которое появлялось каждый раз, когда он смотрел на Валеру, и величественно изрек: — Действуй. Если действия Валеры предполагали то, что он учинил в туалете с санитаром и дежурной медсестрой, то… То что? Мое тело обмякло от ужаса, будто в ногах разом исчезли все кости. Я ничего не смогу предпринять против этой горы мышц с атрофированным интеллектом. И лежать мне где-нибудь рядом с медсестрой, вокруг головы которой будет расплываться бордовая лужа. — Эй, ребята, что у вас происходит? В белых дверях, ведущих на лестницы, появилась фигура другого санитара с подносом в руках. Паша шумно выдохнул через нос. — Ты что не запер входную дверь? – зашипел он Валере. — Помогите! – проорала я, и в тот же момент Валера со всей силы оттолкнул меня к стене. Санитар бережливо поставил поднос с едой на сестринский пост и медленно приблизился к Валере. — Что, буянят ребятки? – весело спросил он. На лице Валеры изобразилась гамма чувств, которая сводилась к тому, что кулаками здесь махать явно не стоит, но как отшутиться, ведь санитар принимал его за своего, Валера не знал. Паша багровел на глазах. Я тихо сползла на пол, борясь с подступившей из-за звездочек перед глазами тошнотой. Казалось, раскрой я рот, чтобы сказать хоть слово, все мои внутренности тут же вывалятся наружу. С каждой секундой молчания губы санитара сжимались в тонкую ниточку, а взгляд все быстрее метался между мной, Валерой и Пашей. Первым нервы сдали у Паши. — Да сделай же что-нибудь! – крикнул он не своим голосом. Валера вздрогнул, будто очнувшись, и с явным облегчением врезал нерасторопному санитару кулаком промеж глаз. Со двора донеслись слова Шахраз, торжество произнесенные ею в мегафон: — И победителем «Веселых стартов» стал… — Ура-а-а-а!! – завопили победители, не дожидаясь окончательного объявления результатов. Клянусь, громче всех вопила та спортсменка с тонким голоском, что орала под моими окнами. — Ура, — прохрипела я и отключилась. * * * Некоторым кажется, что все интересное происходит исключительно за их спинами. Так решили и разгоряченные после эстафет пациенты клиники, которых санитары без всяких объяснений согнали в столовую первого блока и отказывались куда-либо выпускать, кроме туалета. Тоска! А ведь только что (первый или третий этажи) упивались победой, вырванной на последнем круге Серегой, который до того, как подсел на браузерные игрушки, был подающим надежды спортсменом и, даже накачанный транквилизаторами, по-прежнему бегал быстрее любого. «Даже не участвуя, второй этаж все равно умудрился испортить праздник», — перешептывались недовольные голоса. В клинике, как и в любом разделенном по какому-то признаку обществу, существовало негласное соперничество между этажами. «Что же там происходит?», — вертелось в пытливых умах тридцати с небольшим мальчиков и девочек, пока они разглядывали через розовые занавески серый квадрат второго блока. «И почему, как обычно, все мимо меня?», — страдала почти половина присутствующих, изнуряя себя депрессивными мыслями о никчемности собственной личности в окружающем мире. Кого совершенно не волновало происходящее, так это спортсмена Серегу. Его мысли занимал бег. Его вздувшиеся на ногах мышцы изнемогали жаждой скорости, и впервые за все проведенное в клинике время, Серега задался вопросом, почему он перестал бегать — трусцой по утрам, днем до изнеможения на тренировках в спортивном колледже? Серега с подозрением глянул вокруг себя и, кажется, впервые осознал, что находится в окружении каких-то идиотов. Когда из окон второго этажа – сначала одного, потом второго, — повалили клубы черного дыма, некоторые пациенты загалдели от нетерпения, будто смотрели художественный фильм и горело какое-то воображаемое здание, а не их клиника и, вполне возможно, их комнаты. Подавленная часть пациентов, заметив оранжевые язычки пламени, с мрачным удовольствием подумала: «Ну, конечно! Жгите, не жалко». — Смотрите! Спецназ! – выкрикнул худосочный парень, сидящий возле окна. Нырнув под розовую тюль, он прижался носом к стеклу. – Будет штурм! – взвизгнул другой. «Спецназом» была тройка санитаров в темных шапочках, но все в той же светло-зеленой униформе. Стараясь, чтобы их не было заметно из окон второго этажа, санитарский спецназ аккуратно вылез из углового окошка, что располагалось возле главного входа в клинику, и стал медленно красться вдоль стены. Киношное восприятие происходящего некоторыми пациентами значительно усилилось; другая часть – достигла пика в уничижительном самобичевании. Серега понял, что надо выбираться из этого сумасшедшего дома и как можно скорее. Вечерело. * * * Я долго приходила в себя, и некоторое время, не открывая глаз, прислушивалась к окружающему миру. Я лежала на чем-то твердом и очень холодном, и мне не хотелось, чтобы это оказался залитый кровью кафельный пол в туалете. Слышался приглушенный, ритмичный звук раскалываемого дерева. Интересно, кому взбрело в голову колоть дрова? Мои преследователи были до безобразия беспечны. Я лежала там же, на полу у стены, где и потеряла сознание, только лодыжки и кисти были связанны белой тканью. Сначала я решила, что это бинты, и освободиться будет проще простого, но это оказалась исполосованная простыня. Ее разорвать было в разы тяжелее. Дрова кололи в пустовавшей комнате, справа от туалета. Там же трещала разрываемая ткань, кому-то требовались еще веревки, но кого связывать, если оставшиеся на этаже были заодно? Или кто-то еще пошел против течения? — Какого хрена, а? – сквозь хруст простыни различила я Пашин голос. – Я тебе говорил, не усердствуй. Мне лишние проблемы не нужны. Дровосек прервался и с одышкой сказал: — Слышишь, это я подставляюсь, а не ты. Это был Валера. Ломать в комнате он мог либо платяной шкаф, либо одну из деревянных кроватей. Но зачем? — Слышишь! — Рявкнул на него Паша. – Когда обоих заметут, разбираться не будут! Я не просил избивать медсестру и санитара до полусмерти! Я просил убрать их с дороги, а это значит, связать, вставить кляпы и запереть в комнате. А еще закрыть входную дверь! Это было первое, о чем я просил, слышишь меня? А теперь у меня на руках три тела на издыхании! И если ты еще раз… Пашина тирада прервалась на полуслове. Валера что-то шипел, чередуя слова матом и изощренными угрозами, и из коридора этого почти не было слышно. Сводилось все к тому, что даже, если он, Валера, действует под Пашиным началом, еще не значит, что Паша здесь главный и если он, Валера, захочет, то сбежит отсюда сам и кое-кто другой останется расхлебывать эту кашу, уж он-то постарается. — Ясно?! – в довершении гаркнул Валера. В ответ Паша почему-то долго кашлял, а потом прохрипел: «Да». Валера продолжил колоть казенную мебель. Разговаривать они больше не собирались. Голова кружилась от того огромного выбора действий, какие я могла предпринять. Я могла остаться лежать в коридоре и делать вид, что до сих пор нахожусь в обмороке. Могла доползти, как гусеница, к двери, ведущей на лестничные пролеты, но после Валериного фиаско Паша наверняка собственноручно ее запер. Можно было спрятаться в одной из комнат, только не понятно зачем. Можно было найти Тома и Симку, но тоже не совсем понятно, кому это нужно было больше. Том от меня уже отвернулся, а Симка?... С другой стороны Паша кричал о том, что их «обоих заметут», значит, Тома и Симку тоже могли обезвредить. В этом Пашу даже можно было понять – это была не лучшая идея бежать всей толпой. Вот только Валера мало походил на дрессированную собачонку, послушно исполняющую все Пашины приказы. Валерина самостоятельность с каждым часом только зашкаливала и он, наконец, в открытую объявил, что не намерен танцевать на задних лапках в надежде получить поощрительный сухарик. Теперь Паша готов был вот-вот встать на цыпочки и исполнить «казачка», лишь бы не очутиться за бортом собственного плана. А ведь это Артем подкинул идейку о побеге, а потом вовремя сбежал в одиночку. Что он осознанно пошел на этот шаг, я больше не сомневалась. Артем знал, на что давить в разговоре с Шахраз и одного только крика ему показалось мало, поэтому он решил воспользоваться запрещенным приемом – указать на календарь. Удивительно, что только я отреагировала на это так болезненно. Впрочем, за это нужно было сказать спасибо Делаверу, но вряд ли остальные только из-за шока, вызванного нелогичным поведением Артема, пропустили мимо ушей словосочетание «майские праздники». На первом ночном заседании Том сказал, что находится здесь четыре месяца. Возникал вопрос, откуда все знали о календарном времени? И собственно, почему об этом не знала только я? Итак, Артем сбегает от нас в карцер, Делавер сообщает обо всех наших планах Шахраз, и происходит это почти одновременно. Либо Артем заранее знал о предательстве Делавера, либо у Делавера была своя причина тянуть лямку, чтобы не сдавать нас начальству. «Ты не вылезаешь из одиночки, тебе постоянно прописывают двойные порции. На долго тебя хватит? Мой метод лучше», — ответил Делавер Артему после того, как тот очередной раз вернулся из карцера. Что же, методом Делавера было сдать всех нас и выйти на свободу за примерное поведение? Они с Артемом когда-то были друзьями, может, ими и остались и только разыгрывали семейные сцены на публику? Тогда вполне логично, если Делавер предупредил меня для отвода глаз и Артема по дружбе, тот не дурак и спрятался в карцере, чтобы не вызвать подозрений и переждать бурю. Управление побегом берет в свои руки Паша, который в первые же часы под напором головореза Валеры теряет лидерство. И если у Делавера, и у Артема было по личному, разработанному плану, в который ни один из них не хотел никого посвящать, у двух заговорщиков, оставшихся на этаже, от изначального плана остались только ошметки. Я сбилась со счета, сколько интересов пересекалось в этом коридоре с взбудораженной ковровой дорожкой. Серый усик дыма с резким запахом гари скользнул из комнаты в коридор. — Больше тряпок кидай, не жалей, — сказал Валера. — Плохо горит, — виновато ответил Паша. — Окно открой. В коридор вместе со сквозняком хлынули клубы окрепшего и потемневшего, как тучи перед грозой, дыма. Я поползла гусеницей вдоль стены к холлу. Вряд ли в их планы входило искать меня. Связали и ладно. — Слышь, я тут решил, — донеслось до меня, но треск горящей мебели поглотил тишину и остаток разговора. Я спряталась за ближайшим креслом и попыталась высвободить руки. Почему клиника ничего не предпринимает? Ведь они уже наверняка знают о захвате этажа. Где оперативное реагирование? Милиция, в конце концов? Едкого дыма горящей ткани становилось все больше, пожарище завывало на сквозняке, жадно глотая свежий кислород из раскрытого окна. Нужно было бежать и быстрее, но на окнах были решетки, а единственные двери заперты. Если я открою окно в холле, сквозняк только усилится. Конечно, огонь не сразу доберется до меня, сначала ему придется миновать весь коридор. Быстрее до меня доберется Валера или Паша. Где же Симка и Том? Словно отвечая мне, в одну из дверей изнутри палаты стали колотить чем-то тяжелым. Ведь таким и был Пашин план – связать и запереть в комнатах. Чья же была гениальная идея напоследок еще и поджарить всех? Кто-то один, кашляя и прихрамывая, бежал по коридору. — Света, ты где? Не бойся! Светочка, — жалобно добавил Паша. – Том, сейчас я открою дверь! – заорал Паша. – Только отойди… Ну, отползи от двери, она же во внутрь открывается. Погоди, сейчас. Он звенел ключами, которые выпрыгивали из его дрожащих рук, а глаза резал ставший абсолютно черным дым. Если Паша одумался и нейтрализовал Валеру, то можно пойти ему на встречу. Если это не очередная подстава. Паша открыл дверь, с бормотанием развязал Тома, который тут же налетел на него с кулаками. — Какого черта? Что это такое?! — Настя! Настя! Надо найти Настю! – кричал Паша в ответ. Они кинулись открывать, видимо, нашу с Симкой комнату. Я уже доползла до окна в холле, распахнула его и сделала несколько глубоких вздохов чистого воздуха. — Настя! Настя! Очнись! Похоже, угарный газ добрался до Симки раньше горе-спасателей. Том вышел в холл, держа Симку на руках, Паша плелся следом. — Открывай! – закричал Том, указывая на дверь. — Меня развяжите, — подала я голос. Том уложил бледную Симку в кресло и развязал мои путы. На Паше лица не было, он по-прежнему стоял у дежурного поста, рядом с ненужным завтраком, понурив плечи. — Чего стоишь? – кричал Том. – Открывай, а то изжаримся сейчас все! — Ключей нет! Валера! Выбросил в окно! – казалось, Паша сейчас заплачет. – Сказал, никто не выйдет! — А сам Валера где? – спросила я. — Я его по голове полкой ударил. — Подойдите окну, тут хотя бы воздух чище. — Мы можем потушить огонь? – спросил Том. – Там туалет рядом. — Носить воду не в чем, — ответила я. – Паша, где медсестра и санитар? Все еще в туалете? — Что за медсестра и санитар? – не понял Том. — В туалете, — хмуро ответил Паша. Закашляла Симка. Том аккуратно поднял ее и тоже подвел к окну. Я рассказала Тому об увиденном и сказала, что их обязательно нужно вытащить оттуда. Если, конечно, они были до сих пор живы. — Там уже очень много дыма. Не прорваться, — покачал головой Паша. Том тем временем отошел от нас к любимому фикусу. Вряд ли он мог найти еще более неподходящее время для заботы о растении. — Нужно выбить дверь, тут нельзя больше оставаться, — с этими словами Том взялся за глиняную кадку и вытряхнул из нее фикус. С треском ломающихся веточек деревце неуклюже вывалилось на пол. Черные комья земли посыпались на ковер, когда Том, не глядя на фикус, еще раз отряхнул пустой горшок. Замахнувшись, Том швырнул кадку в дверное стекло, тоже выкрашенное в белый цвет и покрытое тонким плетением железных прутиков. Стекло глухо треснуло, а горшок черепками разлетелся во все стороны. Казалось, фикус из последних сил сказал: «Удачи вам, ребятки!» и затих. Том плечом высадил треснувшее стекло, переступил одной ногой через образовавшийся проем и кивнул, чтобы мы проходили следом. Я подтолкнула первой Симку, которая еле держалась на ногах. Том поддерживал ее за руки, помогая вылезти на лестничную клетку. В этот момент из беспросветного дыма, наполнившего коридор, вынырнул перепачканный сажей Валера. В кулаке он сжимал связку горящих простыней, которые огненным шлейфом волочились за ним по шипящему ковролину. Валера замахнулся чадящими простынями так, будто в его руках была ракетка, а сам он — игрок в бадминтон. Горячие искры и сгоревшие кусочки разлетелись из-за сквозняка по всему холлу – часть принялась за мягкую обивку кресел, другие легли на яркую зелень многострадального фикуса. Мы с Пашей успели только отскочить друг от друга в разные стороны. Валера отрезал нас от выхода. С ухмылочкой он надвигался на Пашу, я приставным шагом кралась в противоположную сторону. Чем ближе Валера был к Паше, тем сильнее он раскручивал горящую ткань. На бритом затылке отлично просматривалась шишка от удара полкой. Искорки уже касались Пашиной одежды, когда я швырнула бедное дерево в Валеру. Фикус не был настолько тяжел, чтобы сбить его с ног, но горящие простыни запутались в многочисленных веточках, которые немедленно стали разгораться. Дыма стало еще больше — едко чадил поролон в обивке кресел, шипели, тихо взрываясь, зеленые листики фикуса. За эти секунды Валериного замешательства мы с Пашей почти одновременно нырнули в дверной проем, и вместе с Томом и Симкой скатились по лестнице вниз, на первый этаж. Том закричал первым: — Нет! Только не это! Паша повис на железных прутьях решетки, преграждавшей наш путь к спасению. Неожиданно Симка оттолкнула его в сторону, сложила руки рупором и закричала изо всех оставшихся сил. Ее крик эхом отскакивал от стен коридора первого этажа. — Настя, молчи! Настя! – вскричала я. – Валера – он же сейчас спустится. Остановите ее, ну что вы стоите? Паша с Томом, разинув рты, пялились на орущую Симку. — Что... Только и смог выдавить Том. — Что ты кричишь? – пришел в себя Паша. – Зачем?... Я готова была разразиться проклятиями, когда Симка глубоко вздохнула и снова затянула свой ор. И тогда я различила одно-единственное слово: — Папа-а-а-а-а!! * * * Мне хотелось верить, что в действиях Симки не было злого умысла. И я до сих пор в это верю, хотя остальные вряд ли когда-нибудь простят ее. Симка откровенно делилась со мной переживаниями, и прояви я хоть немного интереса к ее рассказам, включи я логику, многого можно было бы избежать. Симку нельзя было винить в произошедшем хотя бы потому, что в награду за все попытки вырядиться настолько ярко, чтобы неизвестный Он обратил на нее внимание, ей, наконец, выпал шанс добиться желаемого. Если б в моих руках оказался выигрышный лотерейный билет, я бы показала язык любому, кто заикнулся бы о том, что нужно разорвать его. Вот и Симка, показав нам язык, поступила так, как посчитала нужным. В Черный Храм она попала не только по вине компьютерных игр. Хотя, конечно, чрезмерная увлеченность играми не прошла даром для неокрепшей детской психики и упала на благодатную почву легкого помешательства. Для отца Симки в судьбе дочери было слишком много иронии. Ведущий психотерапевт, кандидат медицинских наук, Илья Валерьевич Сухой, лечил многих безнадежных детей и вселял надежду в десятки родительских сердец. Узнав, что у его собственной дочери первая стадия шизофрении, единственное, что он мог сделать – это основать клинику по лечению психических расстройств, вызванных чрезмерным увлечением играми, пристроить туда дочь, лечить других пациентов и надеяться. Мы никогда не замечали особого отношения к Симке, которое, в общем-то, было положено ей, учитывая ее положение. Но поведение ее отца было подчеркнуто отстраненное, и так появились яркие кофточки, кричащие платья, футболки с блестящими рисунками. В безликой толпе пациентов Симка выделялась невероятно, и это замечали все, кроме ее отца. Поэтому, когда в руках Симки оказался счастливый лотерейный билет, она тут же воспользовалась им. Она выдала отцу – грозному Иллидану – все наши планы. Илья Валерьевич не переселил дочь с этажа, на котором назревал бунт, в безопасное место. Он послушался Шахраз, которая твердила, что нужно оставить своего шпиона, потому что Делавер отказался с ней сотрудничать. — Отказался? – шепотом повторила я. Симка кивнула, размазывая по щекам слезы. На ее крики так никто и не явился, Настя с рыданиями сползла на пол и рассказала нам все, что мы хотели знать. Мы сидели возле запертой решетчатой двери и ждали, что вот-вот спустится Валера, а он все не шел. Слышался вой сирен, значит, подоспели пожарные. По лестничным ступеням к нам полз серый, разбавленный дым. На втором этаже с хрустом стали ломать двери, и мы затихли. Кто бы это ни был, нас не могло ждать ничего хорошего. Возможно, Симка расскажет отцу о нашей невиновности, но уж Шахраз без наказания нас точно не отпустит. — Послушайте, но я ведь не знал! – раздался грозный голос, и в коридор первого этажа, от которого мы были отгорожены решетками, влетел низенький мужчина в штанах с подтяжками. Симка вскочила на ноги. — Папа! Папа, мы здесь! По лицу Иллидана нельзя было прочесть испытываемые им чувства, он только ускорил шаг. Из-за поворота следом за ним вынырнула шумная толпа. Вспыхивали белые вспышки, над головами маячили мохнатые игрушки, насаженные на металлические шесты. Люди догоняли Иллидана и говорили в голос, отчего нельзя было различить ни слова. — Журналисты? – первым догадался Том. – Им-то что здесь надо? В тот же момент к нам по лестнице стал кто-то спускаться со второго этажа. — Эй, тут есть кто? – крикнул санитар, перегнувшись через перила. — Да-а-а! – ответили мы хором. — Спасибо, Василий, я уже нашел их, — сухо ответил Иллидан и принялся ковырять в замке ключом. – Здесь моя дочь, в конце концов! – взорвался Иллидан, ключ прыгал в ржавом замке. – Василий! — Да, Илья Валерьевич? – Василий вынырнул из-за наших спин. — Проведи товарищей журналистов в мой кабинет. Толпа завопила, словно единый организм с пушистыми микрофонами на тонких усиках. — Я отвечу на все ваши вопросы. В кабинете! Товарищи, здесь дети! В клинике еще не до конца потушили пожар! Половина комнат второго блока залита водой и пеной, и нужно всех расселить на ночь! Или вы считаете, что дети могут подождать?! Журналисты притихли и отступили на шаг назад. Василий открыл замок своим ключом. Симка кинулась к отцу. — Настенька, — обнял ее Иллидан. Десятки фотокамер взорвались вспышками. Махнув на них рукой, санитар провел нас через журналистское оцепление дальше по коридору. Что говорил Иллидан мы не слышали, и всему происходящему ответа не находили. — Это они из-за нас примчались? – спросил санитара Паша. — Ага, — не оборачиваясь, ответил Василий. – Там вас родители ждут, идемте быстрее. * * * Пробраться на второй этаж из-за решеток на окнах санитарский спецназ так и не смог. Посовещавшись, они метнули дротик со снотворным в широкую Валерину спину через раскрытое мной в холле окно. Думаю, это было в ту же секунду, когда он отбросив в сторону фикус, готов был припустить за нами на лестницу. Второй блок сильно пострадал из-за пожара, и не всем нашлось место для ночлега. Взволнованных родителей просили забрать детей на время. С нами перед тем, как отпустить домой, переговорили суровые милиционеры, их главным вопросом было, кто зачинщик этого беспорядка? Думаю, испуганный Паша наговорил больше нас всех, вместе взятых. Мама неловко улыбалась мне, пока мы ехали домой. Она не знала, как и о чем со мной говорить, все-таки не из летнего лагеря забирала. Через несколько дней мне пришлось вернуться в Черный Храм, но задержалась я там не долго. Мне задавали какие-то вопросы, показывали кляксы на белых картонках и спрашивали, что я вижу. Я отвечала. Наверное, это и был, так называемый, выпускной. Комиссии, среди которой почему-то не было Шахраз, понравились мои ответы, и в тот же вечер мама забрала меня вместе со всеми моими вещами домой. Теперь уже окончательно. Я не встречала никого из наших, пока была в клинике. И вряд ли когда-нибудь увижу после, думала я по дороге в ставший мне чужой дом.