Порок

      Часы и дни выливались в недели. И мое пребывание перевалило за те две недели, которые я планировал переждать здесь. Я обленился, ведь гораздо легче было принимать все на блюдечке, чем рвать свою задницу на улице. Оказывается, можно было ужиться в компании Иисуса и с его последователями. Коробило лишь то, что я не мог делать то, что мне хочется, например, спать до обеда. Вместо этого мне приходилось учиться, я уже и забыл, что это такое. В церкви я контачил всего с парой людей, да и особо не рвался к общению. Эрвин все время пытался наставить меня на путь истинный. Говорил, что мне следует выговориться и поведать, что меня тревожит. Покаяться в своих грехах. Я не знаю, какое мнение сложилось у него обо мне, но судя по его разговорам – я был страшным человеком. А его взгляд говорил, будто бы он знал то, чего я сам о себе не знал. Это иногда нервировало и пугало одновременно. Вообще он был одним из всех священников, с которыми здесь можно было бы поговорить. Даже несмотря на то, что он был чокнутым на голову и повернут на Боге. Интересно было бы узнать, что бы он сделал, узнав, что я ворую вино для причастия. Вино было то что надо, и, пожалуй, лежа в кровати и хмелея от крови Христа, я бы и рассказал пару своих историй, но мне было легче остаться наедине со своим холодным куском металла. Какой был толк рассказывать незнакомым людям о своих проблемах и терзаниях? Людям, которые на все твои проблемы и говорили бы:"Помолись, и все пройдет". К черту. Мне было легче глушить все в себе. Пока я находился в стенах храма, мне ничего не угрожало. Сколько бы я не думал о свободе, я боялся возвращаться обратно. После тех недель, что меня не было, легко могли свалить пропажу товара на меня. Украл товар, перепродал и благополучно пропал. У меня даже не было идей, куда мне после всего можно было бы податься. Еще я решил свою проблему с сигаретами. Мужики, привозившие продукты в храм, позволяли им помогать, а за это я требовал у них пачку сигарет. Поначалу они отнекивались, но потом уступили. Конечно же, об этом никто не знал, но думаю, некоторые догадывались. Но когда мне было лень таскать ящики, я просто втихаря вытаскивал деньги из пожертвований и просил этих же мужиков купить мне сигареты. От ужасно скучной, рутинной жизни в этих стенах я волей-неволей становился свидетелем чужих разговоров. И не просто чужих разговоров, а намеков и неоднозначных знаков внимания к святому отцу Эрвину. Я просто офигевал и давился смехом от некоторых личностей. Это были все те же прихожане, аудиторию составляли в большинстве своем девушки, женщины. Обычно на проповедях я сидел на самом последнем ряду и мог слышать их разговоры. О том, какой святой отец лучезарный и что от него исходит свет. Что сегодня святой отец такой вдохновляющий на хорошие поступки и что, интересно, у него под рясой. Да, я не был набожным, но вот это просто не лезло ни в какие ворота. Интересно, он знал, что говорят эти дамы за его спиной? Такие дамы бальзаковского возраста. Они приходили сюда открывать свою душу Богу или раздевать святого отца Эрвина? Это было немного дико. Даже когда они подходили к нему после службы. Благодарили за его речь и веру, которую он в них вселял, постоянно мацали его за руки. Держали и просили, чтобы именно он отпустил им грехи. А он лишь выслушивал их, с серьезным лицом, мотал головой и улыбался, принимая благодарность. Может, стоило ему рассказать, как они слушают его проповеди, при этом раздевая, хотя я думаю, он бы сказал мне, что я лгу. Все как всегда: я вор и лжец, а прихожане - праведные христиане с чистыми помыслами и душами. Ну да. Волки в овечьих шкурах, готовые кинуться на Эрвина, потеряй он бдительность, и изнасиловать, скажем, за статуей какой-нибудь святой. Не могу сказать, что я видел много священников за всю свою жизнь, но я всегда думал, что они толстые, бородатые и страшные. Эрвин оказался для меня открытием, я бы и сам посмотрел, что у него под рясой. Я ничего не видел, кроме его благовидного лица, широких ладоней и высокого роста, обо всем остальном можно было лишь догадываться.       Погода под конец декабря просто издевалась. Днем снега было мало, а к ночи можно было лепить снеговиков. В дневные часы мы бегали с мелочью по небольшому стадиону и гоняли мяч. Мелочью я называл всех, кто был младше меня по возрасту, и из всей этой коммуны я оказался самым старшим. Хотя с моим ростом и называть кого-то мелочью считалось бы свинством с моей стороны, но, так как дети думали, что я вор, крадущий деньги на улицах у бедных людей, и долбанный наркоман, меня вроде как немного побаивались, и мне этого было достаточно. В этот день немного подмораживало, но мы не сидели на месте, а гоняли по стадиону мяч, в одних футболках: было совсем не холодно, даже жарко. Усатый священник – Майк, следивший за нашей игрой, удалился. И на его месте появился Эрвин, как раз в тот момент, когда Конни давал мне пас. Подпрыгнув и отбив мяч головой, я приземлился на землю, но меня развернуло на тонкой корке льда, и кеда соскользнула вбок. От чего я не удержался и полетел в ближайшие кусты, выставив руки вперед. Приземлившись на колени, меня пронзила жгучая боль. Нервы в кончиках пальцах защемило, и я вытащил руки из сухой травы и веток. - Святой Иисус! – проорал у меня над ухом подбежавший Конни. Обе мои ладони были пробиты гвоздями насквозь. Вдобавок ко всему их еще соединяла деревяшка. Я был шокирован и из-за этого не мог оценить всю суть происходящего. Жутко щипало, но невыносимой боли не было. - Твою мать, - проговорил я, смотря как кровь струится из ран по рукам. Увидев скопление народа, Эрвин быстрым шагом направился к нам. Когда он подошел, я все так же сидел на коленях и тупо смотрел на свои руки. - Боже, Леви, - сказал он, присаживаясь рядом со мной и придерживая деревяшку и мои руки. – Видишь, Бог все видит. Даже то, как ты крадешь вино. Последнюю фразу он сказал тише, чтобы только я мог ее услышать. - Да Вы издеваетесь!? – выкрикнул я. - У меня вообще-то гвозди в руках, ничего?! Я сейчас истеку кровью и умру, какое к черту вино? Он медленно вытащил гвозди из рук и приложил к ним свой платок, зажимая. - Хотите сказать, что Иисус пригвоздил меня из-за вина? – шепотом спросил я. - Кто знает. - Святой отец, как только вы появляетесь, случается какая-нибудь хрень. Я сидел в медпункте на первом этаже, в конце здания, и медсестра похоже не торопилась. Ее не было в кабинете. Эрвин сам продезинфицировал мои сквозные раны и наложил повязку. - Наверное, рабочие не убрали строительный мусор после стройки, - бубнил он, заматывая бинты. – Ты знаешь, нам стоит поехать в больницу. Он встал с кушетки и посмотрел на меня. Не хотелось куда-то ехать, мне лишь хотелось сходить в душ после футбола. Я подвигал пальцами: вроде, было все нормально, просто было странное ощущение, как будто бы до сих пор в ладонях были гвозди. - Да не. Это же не смертельно. - Забавно, - сказал он, усмехнувшись. – Представил, если бы Христос сказал это, когда палачи вбивали ему гвозди, но я не об этом. Мы же не знаем, насколько серьезны раны. Они могут загноиться и перейти в гангрену. Так что вставай и жди меня у двери, я принесу твою куртку. В любой другой ситуации я бы еще поспорил с ним, но это был не тот случай. Я поплелся за ним следом, выходя из кабинета. На машине мы доехали с ним до ближайшей больницы. Я кутался в свою куртку темно-зеленого цвета с серым мехом на капюшоне, предоставленную мне последователями Иисуса, и держал руки на вытянутом расстоянии. Не помню, чтобы кто-то так со мной носился. Даже приятели, когда в том году, зимой, я лежал с высокой температурой в кровати, в доме, в крыше которой красовалась дыра, и снег падал прямо в квартиру. Ах да, я же забыл, всем же было насрать. Я сидел на кровати, пока из меня выкачивали кровь и осматривали раны. Эрвин был рядом и переводил взгляд то на меня, то на окно. Когда врач удалился за бинтами, мы одновременно посмотрели друг на друга. - Не думал, что все настолько серьезно, - сказал я и посмотрел на свою руку, выставляя ладонь на свет. Пытаясь увидеть сквозную рану, которая покрылась коркой засохшей крови. – Вы умеете успокаивать, гангрена… - Леви, где гангрена там и ампутация, - спокойно ответил он. - Спасибо. Мне стало легче, намного. Я откинулся на подушку и раскинул руки в стороны. - Подожди еще немного. Ты же наверняка не знаешь, есть ли у тебя прививка от столбняка. - Конечно, я не знаю! Через час мы уже сидели в припаркованной машине, рядом с кафе. Он пил кофе, запах которого окутывал весь салон автомобиля. Я потягивал колу из трубочки. Пальцы словно одеревенели, и я боялся лишний раз ими шевелить. Я не был из робкого десятка, и какие-то сраные ржавые гвозди не могли ни на что повлиять, но такого со мной еще ни разу не случалось, и мне было не по себе. Я чувствовал себя инвалидом, не в состоянии даже сэндвич держать в руках. А он лежал в бумажном пакете, прямо передо мной, на бардачке. - Ты будешь есть свой сэндвич? – спросил Эрвин. – Нам нужно ехать обратно, мы слишком много времени провели в больнице. - Типа Вы думаете, нас кто-то потерял? Мы вышли из предела видимости Иисуса! Что же делать, как же быть!? - Прекрати паясничать, Леви. Я же просто задал тебе вопрос. - А я просто ответил. Да, хочу! Я хочу съесть этот долбаный сэндвич, но не могу! Он изумленно на меня посмотрел, затем протянул руку за пакетом. - Да, прости. Не думал, что ты не сможешь держать что-либо в руках, врач сказал, что ничего не задето. Тебе повезло. Скоро все заживет. - Это все целительное вино. Он косо глянул на меня, разворачивая мой сэндвич. - Зачем ты это делаешь? Нашел друзей, и пьете с ними в храме вино для причастия, богохульствуя? И зачем ты воруешь пожертвования? На что ты тратишь эти деньги? Леви, ты же совсем не такой, каким хочешь казаться в глазах других людей. - А то Вы знаете меня всю жизнь, можно подумать. Вино просто так пью, может, оно помогает мне уснуть. А деньги мне нужны. - На сигареты. - Может быть. А Вы тоже не похожи на священника. Что это значит: не такой, каким хочу казаться? Я никому ничего не доказываю. - Не ври, хотя бы себе, - произнес он, держа сэндвич у моих губ. - Эм, Вы хотите меня покормить? - Боже, дай мне силы. Если можешь сам держать - держи, или я отдам его бездомному, и мы уже поедем. - Ладно, - я откусил кусок. Может, мне не хватало этой мимолетной свободы. Где я не один плелся по улицам, а просто сидел в машине с кем-то, кому не все равно. С этими тупыми диалогами, истерзанными руками и большим стаканом колы. В этом салоне, пропахшем свежемолотым кофе и с миниатюрным Иисусом, висевшим на зеркале. - Что в следующий раз мне нужно проткнуть себе, чтобы ненадолго выйти из храма? - спросил я, выдувая воздух в трубочку, бурля газировкой. - Тебе так невыносимо находиться внутри стен? - Хотелось бы иногда выходить. Думаете, я сбегу? - Это будет твой выбор. - Хах, совсем недавно Вы говорили другое. А как же полиция? Святой отец, Вы же сказали, что настучите на меня, если я покину храм. - Леви, я не думаю, что на тебя когда-нибудь найдет озарение, и ты раскаешься во всем. Хотя я до сих пор очень в это верю. Я не уверен, что ты вместе со всеми будешь молиться. И поэтому, если тебе сложно, трудно находиться с людьми, которые желают тебе лишь лучшего. Если тебе настолько тяжело – то ты можешь уйти, и я обещаю, что не пойду в полицию. Но вся та боль и твои терзания будут вечным напоминанием в твоем сердце. - С чего Вы вообще взяли, что меня что-то терзает? - Ты постоянно один. Ни с кем не общаешься. Я вижу, тебе сложно. Я не думаю, что тебе было легко на улицах города. Тебе нужна лишь свобода? Но эта свобода не освободит твою душу. Твои друзья, такие же воришки, что они подумают о тебе? Что тебя убили, или ты пропал? Если ты внезапно вернешься, не откажутся ли они от тебя? - Ни хрена себе. Почему они должны отказаться от меня? Конечно, они далеки от друзей, но все же. Они знают, что меня не убили, они знают, что я прячусь… Я осекся. Ему не нужно было знать, что я связан с наркотой и что я пережидаю время. Для него я всего лишь вор, пусть это и останется так. - От кого? - От кого? От полиции, конечно! Я же вор. Почему мы все обо мне? Я что, центр вселенной? Отец Эрвин, Вы мало знаете о своих прихожанах, о так называемых “светлых людях”, о которых говорите с таким воодушевлением. Вы не знаете, что они говорят о Вас у Вас же за спиной. - Надеюсь, только хорошее. - Надейтесь. - И что же? – Он отложил мой сэндвич и развернулся ко мне. - Ну, что Вы такой горячий. Такой аполлон. И всем интересно, каков Вы в постели. - Да неужели? Так говорят? - Я на полном серьезе. Но Вы же скажете, что я вру. Но зачем мне это делать? Зачем мне клеветать на этих святых? Зачем мне это? - Знаешь что, я дам тебе денег, и хоть сегодня – завтра ты можешь уйти из храма. Потому что это просто непозволительно - так говорить о людях, которых ты не знаешь. - Вот уж нет. Я не пропущу эти представления, они смешные. Неужели Вы не чувствуете, как Вас держат за руки, ощупывая каждый палец? Постоянно трутся рядом с Вами, может, Вам это нравится? - Они просто благодарят меня за речь. Вот и все. Знаешь, этот разговор не имеет смысла. Поехали. - Согласен, - сказал я и аккуратно поставил пустой стакан на бардачок.        После ужина я спустился в зал. В будни, по вечерам, почти всегда тут никого не было. Я шел вдоль лавок к алтарю, любуясь рассеянным светом садившегося солнца, который проникал сквозь витражи. Казалось, весь зал был объят пламенем от последних закрадывавшихся лучей через цветное стекло. Я отошел к самой стене, где от креста на витраже свет проецировался на стенке от стекла в форме распятия тускло-желтого цвета. Облокотившись о стенку и раскинув руки, я встал в форме этого креста, щурясь от солнца, отвернув голову. Раны до сих пор кровоточили от любого действия, они кровоточили, даже когда я сгибал пальцы. Через бинт сочилась кровь, оставляя на повязке грязные пятна. Я смотрел на алтарь, на Распятие Христово и просто не понимал, если это и было когда-то в реальности, как он мог такое выдержать? Просто не укладывалось в голове. И почему я вообще об этом подумал? От двери раздались глухие шаги, и, повернув голову в сторону вошедшего, я сложил руки на груди, засовывая кисти в подмышки. Это опять был он. Стоял передо мной в своих черных одеяниях, и за его спиной медленно садилось солнце, опуская во мрак зал. Он прошел дальше, зажигая свечи. - Что ты делаешь? Играешь Христа? – спросил Эрвин. - Мне что, уже нельзя побродить по храму? Погреться в лучах зимнего солнца? А во Христа я уже сегодня наигрался, мне хватило. Он потушил спичку и сел на лавку в первом ряду. Устремляя свой взгляд куда-то вверх. Я подошел к нему и уселся рядом. - Как твои руки? – спросил он. Я вытянул вперед ладони, показывая ему. Пятна расползлись на пол руки. Касаясь моих пальцев, он внимательно смотрел на грязные бинты. - Так ты решил? – неожиданно спросил Эрвин. - Ты решил, когда и куда ты пойдешь? - После Рождества, думаю. Сделаю Вам подарок. - Мне не нужны подарки. Только если подарком будет твоя вера. - Иисус никогда не мотивировал меня на какие-либо поступки. Я никогда не признаю его. Я ни на что и ни на кого не надеюсь, кроме себя. Поэтому мне не нужна никакая вера. А если Вы видите в этом какие-то знаки, что ж, это ваше дело. Думаете, я смогу ходить по воде? Он прикрыл глаза, отворачиваясь от меня, чуть улыбаясь. Провел пальцем по своей брови, мотая головой. - Пойдем, тебе надо сменить повязку. Мы шли прочь от догорающих свечей, от обреченного взгляда Христа, смотрящего на нас сверху. - Спасибо, - сказал я. - За что? - За то, что.… Да просто спасибо. Возможно, за то, что он слушал меня, хоть и никогда не придерживался такой же точки зрения. Возможно, за то, что пытался понять и помочь мне. Возможно, за то, что он уже не так сильно раздражал меня, как это было поначалу, и я не слал его на хер.