Киберы завоевали Землю

1. Не корми меня. Когда я ем, я глух и нем. Отказывают все системы. Убрал бы ты эту клубнику со сливками. Я предпочитаю сухой лед – он охлаждает. Я снова запутался в этих простынях. У меня проблемы с перемещением – ты шагаешь легко и беззаботно, а мой механизм сгибания имеет пределы, и как, мать твою перековать, мне слезать с твоей постели? Будешь же потом жаловаться, мол, опять тонна железа свалилась и приперла собой дверь, даже поссать не выйти. Будешь мочиться в горшок с фиалкой. Ты говоришь, был когда-то на Земле язык, когда приятно и нежно выговаривали – «с фиалкою». Я не вижу разницы между фиалкой и фиалкою. Это сложно. Зато я уразумел разницу между «хуем», «членом», и «убери свою елду, хуйло!» Когда ты говоришь – «член», ты еще одет и рассказываешь мне, что я с тобой буду делать. Когда ты говоришь «хуй», ты уже раздет и хватаешь меня за тот самый хуй, который десять минут назад был членом. Зачем ты меняешь слова? Когда ты говоришь «убери свою елду, хуйло!», оказывается, что я надорвал твою плоть, сделал ее кровоточащей, нарушил целостность кожного покрова. Зачем ты меняешь слова? Ты говоришь: «Вы нас захватили». Я смотрю на свой манипул, свожу его и захватываю твои волосы. Они короткие, но я могу удержать в мертвом захвате даже очень тонкие волоски. Я говорю, что мы вас не захватывали. Я говорю, что я, лично я, не отношусь к тем, кого ты называешь «вы». Я никого не хватал. Меня сюда привезли, я тебя трахаю. В чем проблема? Иногда течет соленая вода. Соленая вода течет из слезных протоков, и я высовываю язык на четыре пятых, чтобы холодным металлическим кончиком снять эту жидкость с твоих щек. Это называется «Хватит плакать, дурашка». Я подсмотрел. Подслушал. Если хочешь, чтобы я всегда делал тебе приятное, пускай почаще эту соленую воду. Дурашка. Сотни раз объяснял тебе, что мы заботимся о вас. Делаем все, что нужно вам по вашей природе, а нужен вам кислород, вода, пища и секс. В твоей комнате полно кислорода, бьет питьевой фонтанчик. На столе – пространное меню, которое мы обновляем каждый раз, когда находим новый рецепт. Я всегда готов предоставить тебе секс. Я только этим и занят – предоставляю тебе секс и меню. Я бьюсь изо всех сил, дважды отправлялся в ремонт из-за еды, которой ты меня пичкаешь, а ты все еще кидаешься в меня питьевыми фонтанчиками и клубникой. Что мы упустили? Чем ты недоволен? Я могу делать комплименты. У тебя два глаза. Это красиво. У меня пять, я соглашусь, что это излишек. У тебя во рту розовый язык. Очень мило. Почему тебе мало того, что я говорю? Я научился ругаться, стараясь стать к тебе ближе. Ляськи-масяськи в твою печень, бро. Отсоси мое хуйло, камрад. Ты совсем обмелел, что ли? Я устал искать подход, я натыкаюсь на стену, но я продолжу свои попытки, потому что так надо. Тебе будет со мной хорошо. Я уверен. 2. Меня зовут Скотт Картрайт. Я офицер третьей космической дивизии «Ультра». Надеюсь, кто-нибудь опознает мое тело и найдет имя, которое я вырезал у себя на предплечье. Мне не хочется умирать безымянным. Казалось бы, имя – такая малость, но его дали мне мои родители, моя славная матушка Энн, умершая в две тысячи триста пятьдесят втором от неудачного вживления биопротеза. Говорили моей матушке Энн – не нужна тебе тугая пизденка на старости лет, но нет, она нашла себе нового парня и хотела поразить его пятью режимами вибраций и встроенным фонтанчиком теплой смазочки. Это я виноват. Я родился, протаранив ей влагалище круглой своей башкой так, что все парни после тонули в моей матушке по уши. Понимаете, женщина каждый раз должна быть девственной, а я, родившись обычным путем, все ей испортил. Теперь я сам как моя матушка – каждый день через мою задницу пускают скоростной поезд. Я не имел в виду, что родился через зад, вовсе нет… Простите. Путаются мысли. Я знаю, что пишут остальные: остальные пишут отчеты о том, как стойко преодолевают тяготы, попутно собирая информацию о враге. Они не просто жрут трюфели и цедят птичье молоко, они совершают подвиг. Если все это когда-нибудь закончится, их представят к награде. За благоразумный сбор данных в плену. За проявленный героизм. Я тоже мог бы писать подобное, но точно знаю, что никогда отсюда не выберусь, поэтому обойдусь правдой. Правда – нас дерут, как кошек. Насаживают на елдаки. Тычут хуем. Ебут членом. Я не нашел другого слова для той уменьшенной копии вагона метро, которое постоянно пихают мне во внутренности. Ох, бля. Представьте на моем месте того чувака из старого-старого фильма – капитана Звездного флота Жана Люка Пикарда. Представьте, что с него медленно снимают брючата, забивают в глотку фазер и имеют в задницу. Он размахивает волосатыми ножками, лысинка блестит. Я не лыс, но картинка примерно такая же. Мне стыдно. Мне стыдно и тошно, поверьте. Я тоже как-никак офицер звездного флота. Я офицер звездного флота и дошел до того, что строю ему ловушки из простыней – запутавшись в тряпках, он может рухнуть на бок и больше не встать. Я дошел до того, что предлагаю ему отсосать, лишь бы не совался в жопу. Я дошел до того, что иногда заливаюсь слезами, а он высовывает язык, похожий на стопку металлических стаканчиков, и трет меня им с усердностью терки, перетирающей морковь. Да ладно, скажете вы. Ты же солдат. Борись, строй козни, кради оружие, прорывайся с боем. Я прорывался и добежал до стенки с плакатом: «Счастье – людям!» Плакат меня деморализовал. Дальше пути нет. Внутри все болит. Я не могу нормально посрать. Постоянно подтекает. Постоянно жжет и воняет. Почему в перечень потребности людей не внесли религию? Я мог бы объявить, что жажду воздержания. Что я монах и невеста Христа. Чья угодно невеста, я согласен. Только – мне нельзя. Нельзя, как женщинам, которые не удалили себе матку и яичники. Иногда я слышу сладострастные стоны из соседней камеры. Кому-то это нравится. Кому-то это нравится, так что теория счастья не так уж плоха, просто буксует на особях вроде меня. А может, ларчик просто открывается, и хуй моего компаньона забыли обработать напильником. Вот он идет. Снова. Сначала зажигается зеленая лампа над дверью, потом слышится тяжкая поступь, а потом он открывает дверь и вкрадчиво, сильно подгибая колени, входит в камеру. Он останавливается. Пяток глаз торжествующе сияет. Протягивает длинные суставчатые руки: - Еб твою мохнать, Скотт! Смотри! Я нашел, что сделает тебе счастье! Бог мой. На елде этого хрена моржового болтается гигантский презерватив игривого розового цвета. Запах клубники… - Я понял, - говорит он и шагает ко мне, сотрясая мебель. Торопится. – Так будет лучше! Нам пиздец, вот что я вам скажу. Я скажу вам то, что не должен был говорить. Это военная тайна. В самом начале войны мы отсылали сигналы о помощи двадцати разным цивилизациям, и ни одна из них не соблаговолила нам помочь. Все они сказали: «Так вам будет лучше». 3. Меня зовут Эдди Палмер. Знаете, мне было шестнадцать, когда пришел официальный приказ о зачислении меня в звездный флот. Мама принимала документ на первом этаже, а я на втором кидался дротиками в пухлую задницу моего друга Билли, стараясь попасть в «бычий глаз». Билли стонал, и когда мама постучалась, мне пришлось закрыть ему рот ладонью. - Да, мама, - сказал я обычным спокойным голосом. - Тебе пора в армию, сынок, - сказала она из-за двери. - Уже? – осведомился я и зашипел, потому что Билли укусил меня за пальцы. - Ты же знаешь, что мы бедные, - сказала она и вздохнула. Это было действительно так, и у меня не было шансов избавиться от долга родине, моей любимой планете, принимающей в ряды своих защитников всех, кроме людей, спаривающихся с растениями, животными и оружием. Черт побери, те времена, когда в армию не брали по причине гомосексуальности, давно прошли, и пока я примеривался к дулу старого пистолета, хранимого папашей в шкафу, меня пришли и загребли на космический эсминец. Спросили, собираюсь ли я ебать бортовые навесные лазеры, и мне пришлось сказать, что нет, потому что папа внимательно слушал за дверью. Так дело и сладили. Меня забрали не просто так: меня забрали на двухнедельное обучение с последующей дислокацией на передовой. Нападению на Землю было от роду месяц, и за это время на передовой никого не осталось. Куда сгинули – никто понятия не имел. Это я сейчас знаю, куда сгинули. Справа обитает капитан Картрайт, и когда вечером он приходит, держась руками за задницу, и просит пачку салфеточек, я понимаю, что он здесь с самого начала. Слева живет офицер Тони Эйбл, знаменитый тем, что борется за право бракосочетания между людьми и роботами – ему кажется, что его компаньон ему изменяет. Он тоже здесь давно. Я сравнительно недавно и просто отжираюсь. Что бы ни говорили нам о благоденствии на планете, что бы ни вещали с экранов, половина населения все-таки недоедает. Раньше я ел только консервированные супы и глотал витамины, а теперь – глядите: гусиная печень и шоколадное суфле. А это – мороженое в рисовой оболочке. Капитан Картрайт жалуется, что у нас нет книг или завалящего тетриса, он говорит, что без тетриса наш разум будет клониться в сон и деградирует. От его бубнежа мой разум клонится в сон и деградирует. Сроду ничего не читал, а тетрису предпочитал подвижные виды игр: поймай и убей бездомного, например. Мой друг Санни был чемпионом, а я пытался его побороть, но в итоге он поборол меня и выебал в гараже на пару с полуразобранным на запчасти боевым роботом прошлого столетия. Я держался за руку этого робота и кончил ему на забрало. Какие уж тут книжки. Тони Эйбла не заботят книжки, он занят созданием человекороботовой конституции. Он декламирует ее вслух: 1) Роботы должны давать людям столько пищи, сколько людям потребуется. Я сразу подписал. Нужно еще пятьсот подписей, но не все в нашем блоке считают, что лопать от пуза – это хорошо. Зажравшиеся сволочи капитаны, майоры и маршалы требуют восстания, грозятся карами и гордо голодают, переходя на белковую диету с минералкой, и подписывать не хотят. Я не такой, я вырос в тех местах, где каждого из этих майоров пристрелили бы только за жирное брюхо. И я знаю, что нужно наслаждаться тем, что дают, и брать то, что предлагают. Здесь мне предлагают отменный хавчик, теплую постель и пять размеров члена на выбор. У меня целый ритуал: начинаем всегда с малыша Джека, который похож на шишечку, на толстую шишечку, отменно расширяющую анус и заставляющую меня крепко держать его всеми силами. После того, как дырка разошлась и готова к дальнейшему, мы беремся за старину Грега – в нем пятнадцать сантиметров, а головка в форме шарика мороженого. Старина Грег умеет истекать разными жидкостями и поэтому действует так: входит неглубоко, пару раз проворачивает свою круглую голову, словно осматриваясь в моей заднице, а потом выходит, и я любуюсь на длинную прозрачную нить, повисшую между анусом и Грегом, как навесной мост над пропастью. Не знаю, как вы, ребята, а я обожаю трахаться в луже тепленького. Ради меня мой компаньон Джерри наполняет баки на полную и льет струйками изо всех щелей. Кстати, я говорил капитану – дай своему компаньону имя, и ты увидишь, что он отменный парень. Робот без имени – просто железка, но когда он привыкает отзываться, возникает ощущение, что ты ебешься с растением, животным и оружием одновременно, нарушая все мыслимые и немыслимые запреты. Здорово, правда? Я остановился на описании процесса. Итак. После Грега в меня входит неутомимый Стив. Это отбойный молоток длиной в восемнадцать сантиметров, крепкий и гладкий. Я подтягиваю ноги к груди, Джерри осторожно держится надо мной (было дело, сломал мне ребро и я верещал от восторга, а он перепугался), и прёт меня минут семь, без остановки и передышки, долбит как дятел, как японский оверлок, как та херня, которая вбивает сваи. От блаженства я вою на одной ноте и истекаю потом, а надо мной мигают внимательные глазки Джерри, оценивающие что-то, что понятно только его металлической башке. После того, как Стив меня вскроет, за дело принимается тоненький, с хитрым изгибом, Патрик. Блестящая штучка, одна из самых любимых. Она скользит во мне, как палочка от леденца, потому что я уже настолько разъебан, что жопу можно заткнуть только диванным валиком. Если бы не этот изгиб, я бы вряд ли что-то почувствовал, но Патрик ходит во мне, как пастух по долинам и цепляет крюком своего посоха единственную мою заблудшую овцу, а она блеет и сучит копытцами… Ну вы поняли, да? Я уже не в себе, и теряю разум. В это время Картрайт стучит в стенку, требуя прекратить шум, а я добираюсь до любимца – толстого парня по имени Скотт. Я назвал этот член в честь капитана, потому что давно и прочно заглядываюсь на задницу моего бывшего начальника, но шансов мало. Утешаюсь так. Скотт – короткая массивная елда, с треском наполняющая меня до краев так, как рука наполняет латексную перчатку. И перчатка та на три размера меньше, друзья мои. Представили? Завидуйте. Завидуйте, те, кто остался жить там, внизу, кто продолжает жрать консервы и трахаться с разобранными бронетранспортерами. Передавайте привет моей маме, она будет рада узнать, что я так хорошо устроился. Раньше ей казалось, что я издохну от какого-нибудь вируса, но я не так прост. Я заслуживаю большего. Я заслужил тонну металлической любви и пять разных членов, такой уж я удачливый парень. Извините, мне нужно отвлечься. Пришел рыдающий Скотт Картрайт. Просит отменить субординацию и просто поговорить. Ему тяжело. Он решил покончить с собой путем переедания. Первое, что я ему посоветую, - дать своему компаньону имя. Назвать его… ну хотя бы - Эдди. Ведь все еще впереди, правда, капитан?