Зачем он это сделал?

"Зачем он это сделал?" - Можно спрашивать снова и снова, безутешно пожимая плечами. Можно нахмурить брови, во всем разобраться и сказать с уверенностью, что были причины: Отношения с Кубой, несчастливое детство, Москва, расшатанная психика, коммунисты, которые ужасно разочаровали. Все не так с Америкой, с Минском, с вооруженными силами, революционерами, женой и словами одного мужчины. Все не так с солнечным Далласом, всем Техасом, океаном и его окрестностями. Идеально красиво и как в кино романтично все было лишь однажды, на залитой солнцем океанской набережной. Когда кандидат в президенты Джон Кеннеди в пятьдесят шестом безуспешно пытался пробраться сквозь тернии к звездам своей демократической партии. И по ходу кампании посещал южные штаты, гостеприимство которых всегда зашкаливало. Луизиана всегда была посторонней родиной для Ли Харви Освальда. В пятьдесят шестом еще не военного, а только мальчишки и наблюдателя, мечтающего поскорей дорасти до грани своих семнадцати. С берега, сквозь толпу, сквозь ветер, музыку и предвыборные обещания Ему было отлично видно всю атмосферу внепланового и сорящего деньгами налогоплательщиков воздушного-морского праздника. Атмосфера праздника все делала удивительней, светлее и правильней. Освальд, совсем маленький, бросивший десяток школ и потерянный, Уже только потом все понял. Его воспитала страна, и суровые воспитатели, По-казарменному отталкивая от бездумной слепой веры, слишком многого от него хотели. Ему было положено знать чуть больше фальшивой губительной истины. А он был такой, слабый для этого, слабый сердцем, слишком милый, симпатичный и неподготовленный, Чтоб понять, каково это было тогда, в пятьдесят шестом, - увидеть человеческое лицо капитализма в пределах одной личности. И вот так сразу, столкнуться лицом к лицу и потеряться без памяти, забыв, чему недолго, но с серьезным видом учили. С ожиданием ядерной войны, неминуемой смерти, надвигающимся с востока животным страхом и тем, что этому так легко противопоставилось. Пир во время чумы. Как Джон Фицджеральд Кеннеди. С Голливудской улыбкой, с чуть сутулой больной спиной, прекрасными волосами и западным ветром в них, С чуть неровной походкой, пересказанными словами и огромным своей великолепной семьи влиянием и плохо скрываемым волнением. Власть имущей и разделяющей, но в некоторых моментах глупой и безразличной внутренне к людскими проблемам силою - Вот чем был один из кандидатов в президенты от демократической партии. Он был слишком жаден до власти, большие амбиции, знаешь ли, но это было совершенно бессмысленно. И не слышно в тот день, за криками чаек, шумом волн, шумом моторов и игрой оркестров блеском золота ярко раскрашенных. И за темно-сине-бело-красными кругами ткани и лозунгами против несуществующих неприятелей Он стоял, улыбаясь у американского флага, а голубое небо крутилось за спиной его радужными соловьиными переливами. Не хватало лишь ждущей его в номере Ланы Дель Рей, но она не родилась еще тогда. Вместо нее его бесконечно любило все море, и все железо кораблей на его спине было героически выбито. Потому что он был ирландец, католик, сын крупного промышленника, мошенника и богача-бутлегера. Джон Кеннеди был богат и противоречив, как сама Америка. Как сама Америка он был силен, капиталистичен, прекрасно воспитан и так же ветренен и безжалостен. Как Америка он был красив и молод, до печальной боли, измен жене и газетных трудностей раздражителен. Он держал целый мир у себя за пазухой, не перетруждался, но все равно таскал невероятные тяжести. И наверное поэтому позвоночник его не выдерживал. И Освальд увидел это все слишком близко, рывком, не охватив всей картины, и тоже не вытерпел. Освальд влюбился немного, мимолетно, наивно, тайно, неправильно и так самому себе непростительно. Разрушительно разойдясь между тем, что он видит, и тем, во что верит и что ненавидит сызмальства. В огромную власть, богатство и порождающуюся ими зависимость. В голубые глаза на солнце, в раскинутую синь моря, в американскую демократию и такую печальную, накрытую покрывалом красивых слов действительность. В идеальную линию носа, и в незнающую, как будет правильно, но твердую в своих убеждениях голову. И в последние звуки оркестра, уносимые морским ветром куда-то в восточную сторону. Но все было не так, Освальд по-прежнему считал для себя, что идет с коммунистами. Он не мог сойти со своих убеждений, "Изучал коммунизм" - это было смешно, он просто забивал свои наивные вразброд мысли партиями. Цвета которых, на потрепанных библиотечных брошюрах казались ему очень красивыми. Джон Кеннеди был огромным куском выученного и выхоленного запада. Ну а Освальд был восточным кусочком постороннего всему миру социалистического одиночества. Этой встречи не было, а может, и имело место такое мероприятие. На залитой солнцем набережной, на краю портового города и безмолвного белого ситца облачного затворничества. Безумно красивый, отстраненно-прекрасный, шепелявящий на двойной букве С голос, Строгий костюм, заученно-мечтательный пронзительный взгляд в небеса, идеальные ногти, двойной виндзорский узел на галстуке. Замечательная жена, десяток любовниц и вошедший в привычку летний отдых в Европе в компании братьев или приятелей. Богатство не скупится на обеспечение для себя их, приятных, легко забываемых и занимательных. Освальд был совсем другим, невысоким, отчаянно бедным, худым и вечно растерянным и в чем-то постоянно раскаивающимся. Мягкая улыбка, белая футболка с большим растянутым воротом, послушный взгляд, выражение лица, как у морды пушистого безобидного кролика. После этого, много лет спустя, все что он мог - это резать себе бритвой вены в московском гостиничном номере. От отчаяния. Только бы не обратно. Не в Америку, от которой с таким ужасом избитого неспокойного сердца старательно улепетывал. "Полицейский ударил меня", "Я ни в кого не стрелял. Нет, сэр, не стрелял", "Я не коммунист, я просто, ну это... Вы понимаете." Но сначала В Минске падал снег. Все дороги к радиозаводу имени Ленина были тяжелыми. В Минске было чертовски скучно и холодно, пара русских друзей, очень милых и крайне внимательных. И десятки глаз, отводимых при встрече в левую сторону. Падал снег, непривычный и незнакомый, скапливался сугробами и горными хребтами на обочинах. Даже это казалось обманом, слежкой и стимулом к поискам жучков на стенах в его комнате. Он сходил с ума, это было слишком для американца, не очень хорошо знающего русский язык, изнурительно и занимательно. Это делало только больнее, день ото дня, это все больше влекло обратно к подоконникам запорошенным и оставленной, какой-никакой, а все-таки родине. Прочь от Минска, с русской женой и дочкой, обратно в Даллас к знакомым пыльным и жарким улицам. Чтоб пускать по ним лететь перелетным птицами листовки с мятежной Кубы. Но нет. Слишком поздно. Америка не прощает своих предателей и возмутителей. Им теперь только мучиться, не зная куда податься. И держать большую потяжелевшую голову грустно-понуро. Перебежчику не было места нигде. Он разучился стремиться избавиться от ответственности. Вместе к кровью, что распускалась цветами по дну переполненной горячей водой ванны. Вместе с гильзами, падающими к ногам на шестом этаже здания книжного склада, где Освальд работал. Вместе с винтовкой, 5.6 секунд, три выстрела, три удара прикладом, солнце светит все так же ярко. "Господи, они убили Джека! Они убили моего мужа!" "О, нет. Я убил президента, потому что так было надо".