Animatoxic

Человек должен получить яд в день своего совершеннолетия. Он должен быть вручен ему на торжественной церемонии. Но не для того, чтобы соблазнять его самоубийством. Напротив, чтобы жить с большим спокойствием и большей уверенностью. Чтобы жить с сознанием, что он хозяин своей жизни и смерти. Милан Кундера. Вальс на прощание.

Учиха взрослеет, хотя почти не меняется внешне с того дня, как они повстречались впервые. Взрослеет неуловимо для глаз, но Кисаме доверяет чутью, а оно настойчиво твердит о переменах. В какой-то момент на ум приходит внезапная мысль: они вместе уже третий год – впервые Кисаме с кем-то рядом так долго. Между ними нет особой дружбы, как нет и ненависти, зато есть в их партнерстве что-то от отношений семейной пары. Но так было не всегда. При первой встрече они, словно два хищника, присматриваются, принюхиваются, проверяют друг друга на прочность, испытывая силу и выносливость соперника. Одиночки, не привыкшие доверять. Но им приходится приспособиться. И можно сказать, что им везет. Пейн констатирует их партнёрство как «успешное на сто процентов»: ни одной проваленной миссии. Можно гордиться, но Кисаме воспринимает это как само собой разумеющееся, когда в одной связке один из Семи Мечников и потомок клана Учиха. Совершенно разнополярные, а оттого идеально дополняющие… Неожиданно Кисаме встречается взглядом с немым вопросом в глазах Итачи и вместо ответа отрицательно качает головой. Напарник смотрит на него с недовольством, вынуждая отвернуться и отвлечься от рассуждений. В следующий раз, глядя на Учиху, он замечает перемены. Черты лица начинают терять подростковую мягкость, меняются пропорции тела, и только глаза – слишком старые для такого юного лица, отражающие его внутренний мир – остаются прежними. Кисаме усмехается. Не по годам взрослый Итачи начинает взрослеть по-настоящему. Итачи чувствует чужое внимание. Неприятное ощущение: словно покалывание тысячи игл, предупреждающее об опасности. Даже если это всего лишь твой напарник. Тем более, если это он. Доверие – утонуло в крови. Связи – обрезанные нити. Взаимодействие – самое подходящее слово. Но если ты с кем-то рядом так долго, то через отточенную внимательность к деталям вы рано или поздно узнаете друг о друге больше, чем хотите. Это необратимо. Тем более с таким, как Кисаме. Итачи принимает это, но не может смириться с чрезмерностью чужого любопытства. У всего должны быть границы, но в какой-то момент он вынужден признать, что сам виноват в их эфемерности. Так получается, что он ничего не имеет против, подпуская его чуть ближе, чем планировал изначально. Постепенно. Шаг за шагом. Словно так и надо. Возможно, всё дело в изменяющемся теле, и потому Итачи всё чаще останавливает взгляд на напарнике. Этого следовало ожидать, он был готов к подобному повороту ещё тогда, когда Шисуи поцеловал его на совместной тренировке. Похоронив много воспоминаний о том времени, с этим он справиться не смог. Так и остались в памяти: запах смятой в горячке боя травы, солнечные блики на отражённом кунае и прикосновение обветренных губ. Совсем не детское – жадное, в безуспешной попытке насытиться напоследок. И даже собственный голос, впервые ставший чужим: – Не стоило. – Да плевать мне, – отмахивается Шисуи. – Терять уже нечего. Всё равно недолго осталось. – Он молчит немного, а потом внезапно добавляет: – А ты не такой холодный, каким хочешь казаться. Его глаза горят такой азартной решительностью, что Итачи только усмехается в ответ. Шисуи всегда был таким. Через неделю после этого Итачи делает новый шаг на пути к своей цели и роняет ещё одну каплю яда в чашу собственной души. Самую горькую, парализовавшую её на многие годы вперёд. Но время лечит, оцепенение спадает, и всё возвращается с новой силой и в новом качестве. Ему снова нравится мужчина. Ему нравится Хошигаке Кисаме. Жизнь полна сюрпризов. Родных по крови людей разводит в разные стороны, пропитывая их ненавистью, а абсолютно чужих сближает так, что без них себя уже не представляешь. Кажется, он угодил в ловушку сильнее и прочнее, чем самое совершенное гендзюцу. Собственные мысли действуют хуже яда, проникают слишком глубоко, разливаясь жарким огнём по венам. Не об этом ему следует думать, это последнее, что его должно волновать. Но побороть желание, разбуженное взрослением, всё равно, что повернуть время вспять. Эта дорога – что обледенелая тропа над пропастью, и, сколько бы осторожности он ни вложил в каждое своё движение, ошибка – лишь вопрос времени. Учиха становится выше и слегка раздается в плечах, на этом метаморфозы замирают. Уже не мальчик, но и мужчиной его назвать язык не повернётся. Но, похоже, это только пауза. Не отличавшийся ранее аппетитом, теперь он ест за троих и активно налегает на мясо. Он становится ещё более неразговорчивым, а когда Кисаме удается выудить из него пару слов, слышно, как голос теряет твёрдость. И тогда Учиха хмурится, замолкая. А потом в его и без того низком тембре начинают прорезаться по-настоящему глубокие ноты. Разумнее было бы отступить сейчас: чувствуя себя уязвимым из-за перемен в собственном теле, Учиха опасен как никогда. Но заложенное природой любопытство призывает попробовать его на зуб. Провокация за провокацией, один язвительный комментарий за другим. Итачи проявляет чудеса выдержки, а Кисаме переходит все дозволенные границы, нарываясь на неприятности. Ему кажется, что он играет с ядовитой змеёй, которая рано или поздно вонзит в него отравленные клыки. Привкус опасности пьянит. Но оно того стоит. Кисаме думает, что подошёл слишком близко к настоящему Итачи, что нужно подождать совсем немного. Кисаме хочет увидеть его за маской холодности и равнодушия. Желание узнать, как это будет, походит на детское стремление подсмотреть ночью в замочную скважину ко взрослым. Стыдно, но не оторваться. А ещё – интимно, до необъяснимого прилива возбуждения, щекочущего нервы. Но Кисаме замечает намного больше. Похоже, стадию, когда мальчишки становятся угловатыми, нескладными подростками, Итачи минует. Стираются одни черты, проступают другие, Кисаме ловит себя на мысли о некоторой привлекательности собственного напарника, но тут же выбрасывает эту мысль из головы. Ненадолго. Очередная миссия, долгие дни перехода и долгожданный привал на берегу озера, где первой мыслью было смыть с себя грязь и усталость. Кисаме откладывает Самехаду в сторону. Мечу, и то повезло больше, его нужно чистить вне зависимости от обстоятельств, а вот самому приходится терпеть. Скидывает одежду и заходит в воду, прохладная волна дарует желанную свежесть. Он выныривает лишь через несколько минут, чувствуя себя обновлённым. А Итачи до сих пор на берегу. Кисаме хочет сказать что-то язвительное про его чрезмерную аккуратность, но вовремя себя останавливает. Аристократические привычки Учихи всё ещё сильны. Он не любит раздеваться при напарнике. Скорее всего, причина тому – слишком длинный и острый язык Хошигаке. Поэтому сейчас Кисаме молчит, только наблюдает. Чёрный плащ обычно добавляет Итачи внушительности. Когда же он раздет, то становится очевидна его подростковая тонкокостность. На бледной коже чётко вырисовываются линии старых шрамов. Кисаме про себя отмечает, что многие из этих ранений могли стать смертельными, и усмехается. Мирное время. Когда-то он думал, что новое поколение живёт в более спокойную и благополучную эпоху. Но потом жизнь свела его с Итачи, жертвой холодной политической войны. И он понял, что ничего не меняется. Разве что шрамы теперь больше уродуют не тело, а душу. Неудивительно, что напарник настолько скрытен. Кто-то надевает шутливую маску, кто-то примеривает на себя отрешённость, а цель у всех одна – скрыть истинные чувства, чтобы хоть какую-то часть себя сохранить живой и нетронутой. Нетронутой… Итачи стягивает последнюю деталь одежды. Взгляд, помимо воли, скользит ниже, по изгибу поясницы и крепким бёдрам… «Попал…» – думает Кисаме, осознавая, что поджарая подростковая задница действует на него точно так же, как крутые бёдра случайных партнёрш. Возможно, это лишь результат месяца без секса, а стоит прийти в город, снять очередную потаскушку, и бредовые мысли покинут голову. Он уходит под воду, не дожидаясь, пока Учиха повернётся, и про себя отмечает, что низкая температура воды как нельзя кстати. Чуткий сон Итачи прерывается. Небольшая комната придорожной гостиницы. Темно и прохладно из-за гуляющего за стенами ветра. Опасности нет, но что-то его тревожит. Прислушавшись, он понимает, что именно: Кисаме и его непомерные сексуальные аппетиты. Очередная девочка слишком шумная для этих тонких стен. Он закрывает глаза, намереваясь, как обычно, продолжить сон. Но на этот раз всё идёт не так. Глубокие томные стоны девушки и хриплое дыхание Кисаме рассеивают сон. Воображение дополняет звуки деталями, картина становится объёмной и полной. Итачи впервые не может справиться с подступающим возбуждением. Он мысленно говорит себе: «Нет» и переворачивается на другой бок. Потом зарывается в подушку, накрывшись одеялом. Потом душит в зародыше желание наведаться в соседнюю комнату, чтобы положить конец своим мучениям смертью одной громкой женщины. Но это было бы похоже на капитуляцию и откровенное признание собственной слабости. Впрочем, другой выход его тоже не особо радует – мастурбация всегда казалась ему унизительной. Он сжимает и разжимает влажные от пота ладони. Делает глубокий вдох. Но потом всё-таки сдаётся и тянет руку вниз. В нерешительности кладёт её на живот, осторожно скользит ниже, словно проверяя собственную реакцию. Прикосновение расходится острой вспышкой удовольствия. Итачи закусывает губу и закрывает глаза, ведя рукой по напряжённому члену. Нарочито медленно, наказывая себя за проявленную слабость. Мышцы ног напрягаются. Он не умеет отдаваться удовольствию. Неосознанно сдерживается и от этого долго не может добиться желанной разрядки. Но сегодня тело реагирует острее. Он старается не прислушиваться к происходящему за стеной, но всё равно слышит – уже не просто дыхание, а низкие стоны, почти рычание: Кисаме близок к финалу. Легкие поглаживания рукой сменяются более резкими и уверенными движениями от основания к головке. Он морщится от дискомфорта и подносит руку к лицу. Скользит языком по пальцам, обводя каждый, пока ладонь не становится влажной от слюны, и возвращается к прерванному действу. Тело выгибает от прикосновения прохладной ладони к горячей коже, теперь всё как надо: влажно, горячо и невероятно приятно. Он делает глубокий вздох и сглатывает, чтобы не подать голос. В этот момент Итачи слышит финальный стон Кисаме: низкий, хриплый, торжествующий. Невольно представляет и почти чувствует судорогу, пробежавшую по чужому телу, жёсткую кожу, покрытую испариной, вес расслабившегося тела, ещё секунду назад напряжённого… Под эти фантазии кажется, что по нервам, словно по оголённым проводам, пробегает ток. Оргазм накрывает, будто короткое замыкание – вспышка из тысячи искр. Пальцы впиваются в спинку кровати так, что дерево крошится. Кажется, он всё-таки не смог сдержать глухой стон. Нужно несколько секунд, чтобы выровнять дыхание. Почти как на тренировке, только после неё не бывает такого грызущего чувства стыда за собственную слабость. Он облизывает пересохшие губы и садится. За стеной слышна возня: Кисаме выпроваживает девку. Итачи прислушивается некоторое время и, как только хлопает входная дверь в соседнюю комнату, встаёт и идёт в душ. Там, прислонившись к выщербленной стене, подставляется под ледяные струи. Дрочить под звуки секса своего напарника… И как он мог до такого дойти? Самое омерзительное, что, какой бы яркой ни была разрядка – этого мало. Катастрофически. В далеком прошлом то целомудренное влечение, когда помыслы не заходят дальше поцелуев. Тело требует большего, чем Итачи может дать. Короткий удар выбивает осколки из плитки. Кровь стекает от костяшек к запястью и срывается алыми каплями. Итачи ненавидит свои слабости. Ненавидит своё тело. Ненавидит себя. Ледяная вода струится по коже, холод проникает в самую глубь. Он терпит, чувствуя, как вместе с остатками возбуждения его покидает и ярость. Он справится с этим, это всего лишь возраст. Желания не могут быть сильнее разума. – Итачи-сан, вас мучают кошмары? – раздаётся за стеной насмешливый голос. Даже не за стеной, а прямо за тонкой клеёнчатой занавеской. – Что-то случилось, Кисаме? – настораживается Итачи. Если бы он не был так занят мыслями о Хошигаке, то никогда бы не пропустил его появления. Это болезненно задевает самолюбие – ошибка, которая в другой ситуации могла стоить жизни. – Думается мне, уходить надо. Местные тише воды, ниже травы, мы им до лампочки, вот только идут по нашему следу пара отчаянных… – сообщает Кисаме со скучающими нотками. Но Итачи прекрасно знает, что напарник в предвкушении. А для хорошего боя необходимо пространство и не нужны свидетели. – Уходим через десять минут, – коротко отвечает Итачи и в одно движение отодвигает шторку. Кисаме в полном облачении задумчиво покачивается с носка на пятку, даже не собираясь уходить. – Я не нуждаюсь в телохранителе, – замечает Итачи, не спеша покидать душ. – Не резонно мне в комнату возвращаться. Всё моё – при мне, – пожимает плечами Кисаме. – А лишние перемещения сейчас ни к чему. Итачи безразлично пожимает плечами и требует: – Отвернись. – Неужели стесняетесь, Итачи-сан? – наигранно удивляется Хошигаке, усмехаясь во весь рот. Итачи пожимает плечами еще раз, только теперь это больше похоже на нервное передёргивание. Видимо, это очередная проверка его терпения. – Может быть, подашь мне полотенце, раз уж занял всё свободное пространство, – произносит он, делая шаг из душа. Кисаме выполняет просьбу, Итачи хладнокровно вытирается, проходя мимо напарника, и даже не делает попытки прикрыться. Сейчас ему наплевать, работа важнее любых условностей и приличий. Ровно через десять минут они покидают гостиницу. Кисаме выпроваживает девчонку и подходит к окну, достаёт сигарету. Закурить после секса – привычка, въевшаяся на подсознательном уровне в каждого второго мужчину. Но Кисаме к ним не принадлежит. Более того, он даже не курит. Модифицированный организм слишком чувствителен к уровню кислорода и содержанию химических веществ, как в воде, так и в воздухе. А сигареты он держит специально для таких случаев. Не показалось. Послеоргазменная расслабленность мгновенно покидает мышцы, а угол рта вздёргивается, обнажая зубы. Их действительно стерегут. Только это не целенаправленная охота, а всего лишь случайная встреча – кто-то очень хочет подзаработать. Дураков всегда хватало. В гостиницу преследователи не суются – не хотят лишнего шума и жертв – ждут, пока они сами покинут её пределы. Что ж, тем лучше. Кисаме усмехается и с размаху тушит сигарету, так ни разу и не затянувшись. Он собирается очень быстро – скупые, спорые движения отработаны годами. Покидает свою комнату и проходит в соседнюю. Как-то он поинтересовался у Итачи, почему тот не закрывает двери, на что получил встречный вопрос: «Сможешь подобраться незамеченным?» После этого он уже не спрашивал, но до сих пор считал его слишком самонадеянным. Итачи в комнате нет, а из ванной доносится шум воды. Кисаме полночи занимался сексом, но его гипертрофированному либидо словно и нет до этого дела. Похоже, обнажённый Итачи действительно становится его фетишем. Он бесшумно открывает дверь. Выдаёт что-то язвительное, даже не задумываясь над смыслом, а сам ждёт, чувствуя больше азарта и предвкушения, чем перед самым многообещающим боем. Шторка резко отодвигается, звякнув кольцами. Итачи вопросительно смотрит на него, чужое раздражение проходится стальными лезвиями, пронзая тело. На пути Кисаме встречались разные люди, но среди них не было никого, хоть отдаленно похожего на Учиху Итачи. В его характере слились воедино честь шиноби, которой не хватает многим; мужество, стойкость и боевой опыт ниндзя, прошедшего множество войн; а ещё нечто, чему Кисаме не может найти определения. То самое, чего лишены прославленные проститутки; то, до чего никогда не дорастут аристократические дамочки; то, что слабо мерцает в женщинах-ниндзя; то, что, наверное, должны воплощать лучшие гейши. И всё это заключено в каждом движении, каждом жесте, каждом взгляде Учихи. Или это только шутки озабоченного сознания? Пусть он извращенец, но, раз уж выдалась такая возможность, он не собирается уходить. Махровая ткань скользит по коже, собирая лишнюю влагу. Итачи ведёт полотенцем по рукам, затем животу, не забывает и про жёсткую поросль в паху, касается члена. Кисаме про себя отмечает его размеры и одновременно с этим проклинает излишнюю аккуратность напарника. Итачи тем временем выпрямляется, отбрасывает полотенце и идёт одеваться. Стоит пока отложить собственные мысли и заняться делом. Сборы не занимают много времени. Они покидают деревню быстро, минуя ловушки, расставленные незадачливыми преследователями. Стоит только отойти на приличное расстояние, как те дают о себе знать. Кисаме окунается в бой. Похоже, их решили брать количеством - среди противников нет ни одного хотя бы равного по рангу. Самехада жадно пьёт чужую чакру, но это не обед, а лишь лёгкая закуска. Он вполне бы справился в одиночку, но им не следует привлекать лишнего внимания. Скрытность – главный козырь, и не стоит так глупо им пренебрегать. – Развлёкся? – Вполне, Итачи-сан… – Кисаме чувствует, как на плечо ложится узкая ладонь, используя его как опору для прыжка. Мгновение растягивается. Нападающие поднимают глаза на Итачи и одновременно достают оружие для броска. Руки не успевают за взглядом, действие – за мыслью. Итачи удается поймать каждого. Кисаме готов поклясться, что видит липкие чёрные нити гендзюцу в пальцах Учихи и бьющихся в них людей-насекомых. Ладонь сжимается, тянет эту жуткую паутину, за ней, обдираясь о землю, теряя крылья и ломая хрупкие лапки, волочатся тельца неразумных созданий. Кисаме берётся за Самехаду: бой с шаринганом хорош, когда противник силён, но немногочислен, а в таких случаях это не больше, чем ловушка-живоловка, где последнее слово остаётся за ним. Самехада вздрагивает, почуяв добычу, и ощетинивается. Распущенные ленты её обвязки обагряются кровью. Противники напоминают тряпичных кукол в мастерской швеи: со вспоротыми боками и торчащим нутром, лишённые конечностей. Когда Итачи достигает земли – всё уже кончено. Он медленно выпрямляется. Кисаме молча смотрит на узкую спину, видит, как Учиха поднимает руку, поднося её к лицу, а когда отводит её – пальцы влажно блестят. От такой мелочи… Ещё в молодости Кисаме слышал о ритуальных статуях из белого камня, плачущих кровавыми слезами. Одни жрецы убеждали, что они плачут по невинно убитым душам, другие – что просят простить грешников, но все считали это чудом, явлением свыше. Кисаме не раз видел, как сбегают по бледным щекам Учихи алые капли. Он не отличается суеверностью, но в такие моменты испытывает нечто, сравнимое с восхищением. Внутренний голос твердит, что: «это слабость, это болезнь, это скорая смерть», а сам он продолжает смотреть с тенью улыбки на лице. Потому что у сильных людей даже страдание может быть красивым. Итачи растирает меж пальцев вязкую ароматную жидкость и касается волос. Чужая кровь, пепел от взрывных свитков, да мало ли что ещё – пропитали чёрные пряди, сделав их жёсткими. Он намыливает и терпеливо разбирает их пальцами. Словно нарочно – медленно. Касаясь при этом шеи, скользя пальцами вдоль выступающих позвонков и напряжённых мышц. После долгих изматывающих миссий даже обычный душ воспринимается как величайшее из наслаждений, что уж говорить про сон и еду. Он подставляет тело тёплым струям и закрывает глаза. Неожиданно дыхательные пути сводит в спазме. К горлу подступает кашель, и Итачи начинает задыхаться. Нестерпимо болит за грудиной, огнем схлопываются легкие, тянет, печет. Но постепенно его отпускает, и он может сделать судорожный вдох. Итачи проводит тыльной стороной ладони по губам и с презрительной усмешкой смотрит на собственные пальцы, испачканные кровью. Задумчиво подставляет её под струю воды, глядя, как прозрачная струя окрашивается розовым. Подобные приступы уже не удивляют. Сначала они были единичными, но в последнее время случаются всё чаще. Похоже, гормональные перепады последних лет запустили какой-то неведомый механизм. Ему кажется, он мог бы уже приобрести специальность нин-медика – столько медицинских трудов проштудировано за прошедший год. Но он так и не приблизился к пониманию собственного тела. Восемнадцатилетие для него – это не новый этап в жизни, а начало конца. Прощальная вспышка. После этого он будет угасать год за годом, пока не умрёт. Но это случится в тот день и в тот час, когда он этого захочет. Итачи смывает остатки пены и выключает воду. Слишком много он хочет. Взять, например, его постыдное влечение к собственному напарнику. Редкая форма мазохизма. Напряжённые нервы напоминают несущие тросы подвесных мостов при сильном ветре. Испытание запаса прочности. Но он держится. Упрямство и самоконтроль. Хотя… Он вытирает запотевшее зеркало. Сколько ещё осталось? Он воспитал в себе такую выдержку, что может сохранять лицо в любой ситуации, но стоит ли оно этого? Педантичный мальчик с превосходным клановым воспитанием умер пять лет назад. Тот, кто сейчас стоит здесь, пытается сохранить честь шиноби, а сам предаётся по ночам грязным фантазиям о собственном напарнике и думает о новой дозе анальгетика, чтобы швырнуть ее в пасть свирепствующей боли, ради мимолётного облегчения. Нужно взглянуть правде в глаза: он – отступник, и этим всё сказано. К чему задумываться о репутации, когда уже всё решено за тебя, зачем отказывать себе в маленьких слабостях? Итачи усмехается и стирает каплю крови, стекающую из уголка рта. Кисаме ухмыляется собственным мыслям. Он думает, что Итачи его пошлёт. Далеко и надолго. Но не может удержаться. Совершеннолетие – самый подходящий повод, чтобы предложить напарнику женщину. Не дело парню в таком возрасте оставаться невинным. Но Кисаме почти уверен, что тот откажется. Очередная провокация. Пять лет в тщетных попытках увидеть эмоции Итачи, не одна сотня идей, потерпевших крушение. Кисаме отдает должное выдержке напарника. Но теперь его нездоровый интерес переходит все пределы. В неуемной фантазии Кисаме девственный Учиха Итачи стал олицетворением сексуального наслаждения. Необъяснимые шутки подсознания. Кисаме обязан развеять этот морок, иначе всё может очень плохо кончиться. – Я предлагаю вам сходить со мной. Итачи поднимает на него глаза, и Кисаме впервые видит в них тень искреннего удивления. – Я не поклонник подобных развлечений. – Вы уж извините меня, Итачи-сан, да только ваше тело вряд ли согласно с вашими убеждениями и скоро взбунтуется, а я бы не хотел, чтобы вы ставили под угрозу нашу миссию. Теперь в глазах Итачи металл – холодный блеск остро отточенного лезвия. Ему явно не по вкусу перспектива идти в бордель. Аристократы вроде Учихи наверняка предпочитают чистых девочек, узких и невинных, на белых простынях. Мысль о развратных, хорошо разработанных шлюхах на несвежем белье не может вызвать у него иного чувства, кроме брезгливости. – Обещаю найти вам самую юную и очаровательную потаскушку, – широко ухмыляется Кисаме. Фраза звучит язвительно, но он и в самом деле постарается. Ради них обоих, ради «успешного на сто процентов». Ради странного взаимопонимания, тонкой нитью протянувшейся между ними. И Учиха, словно услышав его мысли, соглашается, но лицо его по-прежнему непроницаемо. Раздражение накапливается. Итачи идёт за Кисаме по длинному тёмному кварталу, где в подсвеченных изнутри окнах за красными шторами призывно изгибаются силуэты девушек. Квартал красных фонарей. Брезгливость, смешанная с отвращением, подступает к горлу. Его мутит от злости на Хошигаке, за вмешательство, и на себя – за потерю самоконтроля. Никто бы не заметил. Но Кисаме слишком долго находится рядом с ним – долго и непростительно близко – поэтому видит лучше других. С ним иногда проще согласиться, чем спорить, но он глубоко заблуждается, если думает, что у Итачи нет своего мнения на счёт девушек подобного рода. Он терпеливо ждёт, пока Кисаме ищет подходящую, отваливает приличную сумму денег, но едва они уединяются в одной из комнат, берет её за подбородок, заставляя поднять потупленный в ложной скромности взгляд. Она смотрит неотрывно. Зрачок расширяется, а глаза стекленеют – теперь она во власти собственных фантазий. Можно было и не пользоваться шаринганом, а просто заплатить, но так надёжнее, да и не придётся терпеть общество малоприятной девки. Сейчас шлюха больше напоминает куклу или сумасшедшую. Итачи приходилось видеть и тех, и других. Первые – выпотрошенные кукольниками, вторые – неприятные последствия техник, призванных сохранить чужие тайны. Можно сказать, ей повезло: около часа иллюзий и никаких последствий. Итачи удобнее устраивается в глубоком кресле. Он уверен, что Кисаме будет ждать его в гостинице, чтобы отметить «историческое событие». И он действительно сделает вид, что всё было так, как тот думает. Хошигаке считает, что секс избавит Учиху от излишнего напряжения, но Итачи не собирается делать что-то для чужого спокойствия. Достаточно и того, что он согласился, всё остальное – его личное дело. Девушкам свойственно предаваться фантазиям, как далеко заходят развратные мысли продажной женщины? Итачи даже не собирается узнавать. Ему хватает своей испорченности, темным огнём Аматерасу выжигающей душу. Он никогда не думал, что вожделение придёт и затопит изнутри, сметая заслоны самоконтроля, прерывая привычный ход мыслей. Он трёт переносицу, чувствуя неприятное жжение под векам. Помимо воли в голове всплывает обрывок давнего разговора. – Шаринган – страшное оружие. Итачи переводит взгляд на Кисаме. – Для других – возможно. Но если жить, постоянно держа при себе отравленный нож, он становится частью тебя, пусть и отравляя своим ядом. – Красиво говорите, но на деле всё равно паршиво. В тот раз он ничего не ответил, а сейчас… Итачи чувствует, как по щеке скатывается тёплая капля. Паршиво, действительно. Иначе не скажешь. Кисаме обладает редким даром: все рассуждения Итачи он может упростить до минимума и уложить в несколько слов, почти всегда непристойных и матерных. Итачи усмехается собственным мыслям. Кисаме – это тот, кто постоянно напоминает ему о порочной стороне жизни, олицетворяя всё то, чего он, так отчаянно тяготеющий к аскетизму, сторонится. Возможно, поэтому Кисаме так его и притягивает – напарник, волей судьбы призванный напомнить ему о главном… Итачи поднимается и идёт на выход. Похоже, пришло время взглянуть правде в глаза. Предчувствие растекается в воздухе, словно привкус крови – в воде, преследует, не даёт покоя. Наконец, Кисаме слышит звук отворяемой двери. Всё так, как он и ожидал. – Не желаете отпраздновать знаменательный день? Итачи переступает порог комнаты. Он всегда смотрит пристально, почти не моргая, но в этот раз даже не поворачивает в его сторону головы. Кисаме делает глубокий вздох и усмехается. Когда обладаешь способностью улавливать запахи в ничтожной концентрации, нет ничего сложного в том, чтобы понять, был у человека секс или нет. Капля крови, капля спермы, капля пота – всё это часть чужой личной жизни. Но для Кисаме с его обонянием в ней нет ничего тайного. – Так вы решили сберечь себя до свадьбы? Или в Академии вы предпочитали мальчиков? Вопрос звучит резко и грубо. Предчувствие переплавляется в догадку, а потом и в осознание, затопляющее жаркой волной раздражения. Своего и чужого. Раздражение? Неужели? Итачи подтверждает его внезапную мысль, поднимая голову и глядя на него тяжелым взглядом. «Словно для броска готовится, гадёныш», – мелькает мысль, и тут же приходит понимание: действительно, готовится. И бросится, стоит только сделать неверный жест или обронить лишнее слово. Итачи был на грани, а теперь в холодной ярости. Два способа есть у мужчины, чтобы избавиться от напряжения: животный секс и хорошая драка. «Что ж, – усмехается Кисаме, – сделаем мальчику подарок». Он начинает подниматься со стула, Итачи предугадывает его движение и совершает рывок. Хошигаке не стремится к сонной Самехаде, стоящей в углу, а Итачи не будет активировать шаринган. Это сродни этикету. Итачи впервые дерётся так, все их потасовки до этого – не более чем детская возня. Учиха, как минимум, хочет оторвать ему какую-нибудь часть тела, в лучшем случае – голову. Выместить на нём всё накопившееся раздражение. Постепенно возможности атаковать почти не остается, и приходится перейти в глухую оборону. Кисаме понимает, что пора заканчивать, хотя легче сказать, чем сделать. И тогда он на мгновение открывается, чтобы перехватить выпад Учихи. За долю секунды тот успевает распахать ему бок и вогнать кунай в плечо, пока не оказывается на полу, прижатый так, что и не вывернуться. Хотя Итачи мог бы поспорить на этот счёт, но, видимо, не хочет. В комнате темно, поэтому хорошо видно, что его глаза отсвечивают алым. Но так, будто свет шарингана пробивается сквозь толщу воды. Нож входит глубже в плоть. Кисаме чувствует, как лезвие скользит по плечевой кости, а кровь стекает по коже, капая на пол, но не хочет разрывать зрительного контакта. Не часто увидишь такую картину – Итачи в ярости. Наблюдая за напарником, он не сразу замечает одну очевидную вещь… – Итачи-сан, вы меня удивляете, – скалится Кисаме, телом чувствуя физиологическую реакцию, а Итачи отводит взгляд и резко выдёргивает нож. Кровь струится по плечу с новой силой, тяжелые капли срываются с руки на шею и оголённое, из-за распоротой футболки, плечо Учихи. Контраст белой кожи и алых капель будоражит. Кисаме уже не задумывается, когда привычно тянется попробовать на вкус. Итачи вздрагивает от неожиданности, и в какой-то момент вспыхивает облегчение от того, что он отбросил вытащенный нож. Хотя и без него Кисаме рискует. Достаточно одного движения, чтобы перебить шейные позвонки. Двух – чтобы сломать хрящи гортани. Он уже продумал несколько вариантов собственной смерти, а Итачи всё медлит. Словно и не воспринимает поведение напарника как нечто оскорбительное. Неужели он списывает всё на злую шутку? Чтобы переубедить его, Кисаме пускает в ход зубы. Не сильно, просто прихватывает тонкую кожу у основания шеи, но этого достаточно, чтобы рассечь её. Своя кровь смешивается с чужой. Кажется, что его – темнее, но её просто больше. В жёсткие волосы Кисаме впиваются тонкие пальцы. Резким рывком Итачи отстраняет его от себя и почти тут же целует. Сильное и жёсткое движение руки, почти нежное – прикосновение губ. От такого неожиданного контраста сносит крышу. Этот поцелуй не отдаёт крепкими сигаретами. Он не пропитан ароматом алкоголя и лишён маслянистой сладости помады. Этот поцелуй с привкусом их общей крови. Итачи отстраняется и слизывает алое со своих губ – медленным движением языка, неотрывно глядя в глаза. Они поменялись ролями. Теперь провоцируют Кисаме. Можно было бы отказаться, но слишком долго образ Итачи преследовал его во снах. Кисаме наклоняется, теперь поцелуй совсем другой: жёсткий, требовательный, подчиняющий, а Итачи даже не думает сопротивляться. Чуть прогибается в пояснице, плотнее прижимаясь бёдрами. Кисаме проводит рукой по предплечью, собирая ладонью кровь и растирая её меж пальцев. Безумие. Это лишь сон, в котором возможно всё. Пальцы ложатся на обнажённую полоску кожи между футболкой и штанами, оглаживают и скользят ниже, стремительно ныряя под пояс, оставляя на бледной коже широкие алые мазки. Жесткая ладонь обхватывает член, большой палец оглаживает головку, собирая смазку, а после – делает первое резкое движение. Итачи со свистом втягивает воздух и откидывает голову. Обычно Кисаме получает только свою часть удовольствия, но сейчас всё иначе. В этот раз хочется проявить деликатность. Он испытывает необъяснимое удовольствие, видя Итачи таким: эмоциональным, теряющимся в собственных ощущениях, на время забывшим о сдержанности… Ладонь замедляется, двигаясь более плавно. Итачи реагирует мгновенно, сжимая его плечи железной хваткой – до синяков и короткой боли в раненном плече. Учиха терпелив, но не сейчас. На очередном глубоком вдохе он прихватывает губу зубами, словно напоминая себе о самоконтроле. Не получится. Движения руки вновь ускоряются, и Итачи срывается – стон низкий, с непривычными нотками, от которых собственный член мгновенно твердеет. Даже мысль о том, что Учиха не женщина, не способна его отвлечь. Это вообще не играет никакой роли. Женщины, конечно, выгодно отличаются от мужчин, оставаясь нежными и податливыми, даже будучи ниндзя. Природа женской натуры не меняется. Мужчины – совсем другое дело. Кисаме спал и с ними. Недели в походе, невозможность отлучки и постоянная угроза жизни делали своё дело. Напряжение искало выход, сегодня – жив, завтра – мёртв, зачем откладывать что-то до лучших времён? Совместная дрочка, перепихоны по-быстрому… Многое было. Но ничего из этого не сравнится с кратким мигом чужого откровения, поэтому, когда невозмутимого, хладнокровного Итачи накрывает оргазмом, Кисаме готов кончить сам, чувствуя под собой судорогу твёрдых мышц и горячую влагу на ладони. Вопреки ожиданиям, Учиха не стонет, а лишь задерживает дыхание и замирает. Только ощущая глухие частые удары чужого сердца, Кисаме окончательно убеждается, что это не очередная фантазия. Всё это время его держало в каком-то вакууме из собственных мыслей, эмоций, желаний и ожиданий, а теперь они медленно истаивают. Нет ничего лучше реальности. Ощущения влажной от пота кожи, рельефа чужого тела и запахов, накрывающих с головой. Раньше он не обращал внимания на то, как пахнет Учиха, тот был отчуждённым, недоступным в свете собственной безразличности и неприкасаемой границы личного пространства. Но теперь всё иначе, не хуже и не лучше, просто по-другому. Теперь Кисаме накрывает волной чужого запаха. Так пахнет воздух в предвестии скорой зимы, так пахнет студёная вода из родника, так пахнет первый весенний дождь. Именно так пахнет Учиха Итачи. Кисаме вдыхает полной грудью, потому что никогда не чувствовал запаха лучше. – Не думал, что ты из тех, кто бросает дело на полпути, – хриплый голос Итачи в наступившей тишине звучит… предвкушающе. – Хочешь отпраздновать моё совершеннолетие? – он на секунду прикрывает вспыхнувшие алым глаза, усмиряя рвущийся на защиту хозяина шаринган. – Так действуй! Кисаме усмехается и освобождает их обоих от одежды. Ведёт ладонями от резко очерченных ключиц по рёбрам, касается живота, оглаживает бёдра. Он никогда не был эстетом, но тело Итачи сродни искусству резьбы по слоновой кости: ничего лишнего, тонкие чёткие линии и прохладная твёрдость мышц. Когда Кисаме наклоняется, скользя языком по внутренней стороне бедра, а потом ещё выше, чувствуя, как сокращаются мышцы от непривычной ласки – Итачи шипит, словно раскалённая сталь меча под дождём, резко втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Подсознательно он всё ещё сопротивляется и отвергает происходящее, но Хошигаке держит его за бёдра, не позволяя отстраниться. Неторопливо проводит языком, давая привыкнуть. Ненадолго отвлекается на вновь крепнущий член, скользит по поджавшейся мошонке, но снова возвращается, на этот раз – преодолевая сопротивление тугих мышц. Итачи уже не просто шипит – из-за попытки заглушить рвущийся стон, звук его голоса становится грудным, вибрирующим. – Достаточно прелюдий… Я хочу больше!.. Кисаме отвлекается от блестящего слюной отверстия и ловит взгляд Учихи. В его глазах горит огонь, нетерпение сгущается в воздухе и сжимается стальной пружиной. Это не может быть Итачи. Не такого Итачи он знает. Но этот новый, неизвестный ранее Учиха нравится Кисаме еще больше. Ему кажется, что в какой-то момент они сравнялись в своем безумии, что это самое подходящее время. Кисаме не церемонится. Входит резко и глубоко. После сломанных в бою костей, не заживающих месяцами язв, горящих огнём ожогов эта боль – всего лишь мимолётная вспышка. Но она предвещает удовольствие. Пальцы Учихи с ровными ногтями скребут по полу, на тыльной стороне ладони проступают жилы и изгибы синеватых вен. Кисаме восхищённо наблюдает за короткой вспышкой чужой боли, с почти садистским удовольствием, а потом склоняется чуть ниже и делает неторопливый толчок. Итачи, наконец, не выдерживает: стонет, прогибаясь, и обхватывает Кисаме ногами. Это то, чего он так долго ждал. Подлинность. Пусть не чувств, но хотя бы желаний. После этого он выдерживает всего несколько медленных движений. Кисаме сам сегодня как подросток: хочется больше, сильнее, всё сразу, и он, не в силах противостоять этому желанию, срывается на быстрый, рваный темп. Они занимаются сексом жестко – с Итачи словно разом сметает все ограничения, он готов на всё. И от его покорности летят предохранители, лопается что-то горячее, тягучее внутри и снаружи, выплескивается, унося с собой все, чем Кисаме когда-либо был или будет… А потом наступает утро. Кисаме лежит на кровати, щурясь от скудного света, проникающего сквозь грязное окно, мышцы ноют так, будто его распотрошили и сшили заново. Одетый Итачи сидит на подоконнике, в небрежно накинутом на плечи плаще, скрестив руки на груди, распущенные и влажные после душа волосы спадают на грудь. Он сонно щурится, но спать, похоже, пока не собирается. Его отстраненность снова при нём, но это для других. Кисаме теперь видит намного больше, словно за одну ночь прошёл обряд посвящения, словно его разум теперь чист и открыт. Скорее, второе. Поэтому он задаёт единственный вопрос, на который пока не смог найти ответа. – Почему сейчас? Итачи отвлекается от собственных мыслей и смотрит на своего теперь уже любовника: Кисаме не сомневается, что это был первый, но далеко не последний раз. Они идеально друг друга дополняют. Вопрос в другом: как долго еще они будут вместе? – Скоро для меня всё закончится, – спокойно констатирует Итачи, словно прочитав мысли Кисаме. – Так к чему скромность тому, кто не получит от неё никакой пользы после смерти? Итачи похож на бабочку-однодневку: шаг к жизни равнозначен шагу к смерти. Но ничего не закончится раньше, чем нужно ему – только добившись поставленной цели, он позволит смерти забрать себя. Хошигаке ничего не отвечает. Он видел многое в этой жизни, но Учиха – лучшее. Обелиск из плоти и крови, совершенный в своих гранях, вынужденный платить за своё совершенство непомерную плату… – Кисаме, там, в сумке, лежат таблетки. Дай их мне. А вот и начало конца – значит, пришло время последнего средства. Кисаме наизусть помнит названия запрещённых препаратов: они спасают от одного и необратимо убивают другое. Итачи будет гнить изнутри, но вряд ли его это остановит. Кисаме молча протягивает таблетки. В его глазах сожаление, но главное – понимание, от этого на душе Учихи становится легче. Итачи восемнадцать. Кисаме вспоминает их первую встречу – ровно пять лет назад, день в день. Учиха действительно изменился, но так и остался тайною за семью печатями. Хотя иногда Кисаме все же кажется, что ему удалось заглянуть по ту сторону маски, увидеть его настоящим. Впрочем, зная Учиху Итачи, это могла быть иллюзия – не первая, и не последняя из многих…