Послушай исповедь мою

— Я свою кровь ненавижу, — Айзек разглядывает костяшки пальцев, минуту назад они были месивом. Теперь, все что осталось — темный след на бетонном полу подвала. — Он ведь нос мне ломал, раза три. И все три раза я почти захлебывался своей кровью. Это не противный вкус, нет, сначала даже забавно, не понимал, что больно, что надо заплакать там или еще что-то. Потом уже, в последний раз, понял, что мутит от запаха, от вкуса, от цвета самого хотелось проблеваться. Стайлз в вагончике, сидение пружинит от каждого движения. В самом подвале очень темно, горит только несколько лампочек, тех, которые Стайлз смог вкрутить до конца и они оказались рабочими. Со своего места Стайлз не видит только соседние сидения и валяющиеся на полу цепи. Айзек был прикован ими. — И когда-то так и сказал ему, мы за столом сидели, ужинали или обедали. И я говорю, что ненавижу свою кровь. Говорю, что если она течет в тебе, если она такая же, как и у меня, то я ненавижу ее. Знаешь, что? Он просто сломал мне руку, — Айзек ведет раскрытой ладонью по следам крови, размазывает их по серой поверхности. — Зато я сказал ему правду. И ни одной нашей трапезы я не запомнил. Что мы ели, как долго мы ели. Хотя, нет, я точно помню, что если он был в плохом настроении, то я мог отвечать правильно, тихо, не смотреть на него, но он в любом случае бесился быстро. В это время Стайлз пальцами очерчивает следы синяков на своем запястье. Он точно знает, чьи они. Прикосновение не приносит боли — кончики пальцев у Стайлза холодные. — Но я никогда бы не смог уйти. Это было чем-то священным, нельзя было сбегать. Он бы нашел меня, нашел, привел бы обратно. Так было бы только хуже мне самому. Так что я всегда был поблизости, даже в ту ночь, я ехал по уже известному ему маршруту. И тут появился Джексон, то есть, все могло бы закончиться по известному мне сценарию, — Айзек встает на ноги, проходится до первой горящей лампочки. Сидящий в вагончике Стайлз слышит хруст стекла. Становится немного темнее. — Нужно было дождаться этого момента, когда-нибудь у него не выдержало бы сердце, или он сам бы поранил себя, а я просто не вызвал бы скорую. Что-то такое точно должно было случиться, понимаешь? Ведь, он заставлял меня страдать каждый день, бояться просыпаться, знать, что у меня нет права голоса, — Айзек стряхивает на пол осколки и кровь. Идет к следующей лампочке. Стайлз поднимает с пола цепь, укладывает ее к себе на колени как дохлую металлическую змею, гладит и ждет, что еще скажет Айзек. — Джексон что-то украл у меня в ту ночь, и я уже не верну это чувство никогда. И никогда не избавлюсь от того, чем наградил меня отец. Что ты скажешь, Стайлз? — с этими словами Айзек раздавливает еще одну лампочку. Это ритуал, они сюда не вернутся. — Ты сломлен. — Да, — Айзек доходит до третьей лампочки. До второй. Стайлз продолжает держать на собственных коленях цепь. Он может забрать ее с собой. Когда Айзек доходит до последней, он говорит: — Пойдем. Стайлз кидает цепь на пол и выходит на улицу давно заученным путем.