Директриса - 2

Глава 7 Если у безумия и есть лицо – то оно его. Изменчивое, непостоянное, в моменты слабости – отчаянное. Он взял от родителей многое – самое лучшее, что было в них. Силу – от матери, темной ведьмы, выпускницы Облачной Башни, настолько сильной, что она не потеряла ни капли, не смотря на то, что темный источник планеты был слаб и полностью перекрывался своим Светлым Братом. Мать родила его недоношенным, на седьмом месяце – в день стояния Темного Брата, поднимающегося из тени своего родича раз в двадцать пять лет. И изменчивость от отца, отличительную особенность эльфов, сильного воина – выпускника Красного Фонтана и командира отряда Разведчиков. Эльфы народа его отца изменяли себя, свое тело, не приспосабливая под себя окружающий мир, как это делают люди – а сами, подстраиваясь под его условия. Но в нем самом этот дар приобрел оттенок проклятия. Рожденный в ночь Темного Брата, сын ведьмы разума и светлоэльфийского воина он был стихийным эмпатом невероятной силы. Все было нормально – пока все его окружение состояло лишь из ближайших родственников. Отца, Матери и дяди Палладиума. Они любили его, иногда сердились, но никогда – никогда он не чувствовал от них негативных эмоций. Он чувствовал все вокруг – сад у дома, мелких животных, живущих в нем, он чувствовал их мысли. Текущие в безвременье, заторможенные, плавные чувства растений, живые и быстрые инстинктивные ощущения зверьков. Он мог часами сидеть в саду, не испытывая скуки – ему не были интересны игрушки – он играл по-другому. Играл разумами. Он не делал ничего плохого, просто незаметно вмешивался в рост растений, мягко подкидывая знание куда расти, чтобы получить больше воды и солнца – подбрасывал животным ощущение безопасности, подкармливая. Мать не могла нарадоваться на столь талантливого сына – она говорила, что у него задатки прекрасного целителя, учила его, и когда она обнимала его, он купался в ее любви и радости. Мать была для него всем – такая же, как он. И тот день, когда он уже научился закрываться, достаточно, чтобы перестать слышать сад, он пришел к матери с просьбой – ему хотелось увидеть - что там, за пределами их имения. Мать грустно улыбнулась, и обняв его, разрешила. Сказала, что стоит попробовать. На следующий день Отец взял его с собой. Если бы он только знал – чем обернется это его желание. Он мог закрываться от природы, от родных – ведь Отец и дядя давно перестроили себя так, чтобы он не испытывал дискомфорта, а Мать – закрывалась сама, но эмоции, чувства, желания. Чужие, неприкрытые. Он даже не знал, как называется большая часть того, что он испытывал, что испытывали люди вокруг. Непрекращающаяся какофония. Бессмысленная, разрывающая сознание, будто кто-то залез в душу грязными руками и сжал. Будто те самые черные многоножки из сада копошились под кожей. Он терпел, пытался сделать так, как учила Мама, закрыться, возвести стену, представить, что… не заметил, как ускорил шаг Отец, подхватывая его на руки, возвращаясь обратно к порталам. А потом он закричал. Только потом он узнал, что они вышли на безлюдной площади, рано утром. Отец специально выбрал время, чтобы не травмировать его. Но ему хватило отголосков, старых следов. Он неделю не мог спать, стоило провалиться в полудрему, как они возвращались, отпечатавшиеся в памяти клеймом. Его разум не принимал даже помощь Матери, болезненно обнаженный, он отталкивал ее попытки помочь… единственное, что она могла сделать - это быть рядом с ним. Спустя неделю он смог заснуть нормально, но только в присутствии родителей, на руках у Отца и под ментальным щитом Матери, который она смогла поставить лишь потому, что его дядя смог приготовить зелье, потратив на него три дня неусыпной работы, и еще столько же на поиск ингридиенов, многие из которых были темными и их пришлось заказывать из Магикса. С того самого дня, незадолго до его десятилетия – детство для него закончилось. Навсегда. Когда он пришел в себя, достаточно для того, чтобы слышать – для того, чтобы говорить, Мать, непривычно серьезная и полыхающая тщательно скрываемой болью и решимостью, посадила его к себе на колени и, уткнувшись носом в макушку, заговорила. О том, чему ему придется научиться и как придется жить… Тот метод защиты, что должен был стать его спасением, использовали во время работы целители разума и те, кто проводил допросы. Эта техника защиты использовалась ими кратковременно, на длительность сеанса, а ему предстояло в ней жить. Ее смысл заключался в отказе от эмоций. Полном контроле. Эмоции нужно было спрятать в самый дальний угол сознания, и потом, как на чистом холсте создать новую личность. Маску и щит. - Эта личность может быть копией тебя самого, может кардинально отличаться, но она инструмент – то, за что ты прячешься, как за щит. То, что принимает на себя всю ту грязь и боль, что чувствуют пациенты целителей или преступники, попавшие на стол дознавателя. Если личность больше не может принять и ломается, ее уничтожают и создают новую, такую же или другую – не важно. И он учился, тратил часы, затем дни на тренировки, под страхом снова почувствовать хоть что-нибудь, за пределами дома, сада и родителей. - Тебе придется жить в маске, мой дорогой, создавай ее аккуратно, но прошу тебя, всегда имей место, где сможешь ее снять, ты учишься, и у тебя получится создать его, где бы ты ни был. И прошу тебя, не оставайся один. Всегда должен быть человек, что не причинит тебе боли своим присутствием. Как мы… - Нет, мой хороший, я никогда не считала тебя ошибкой. – Укачивала его Мать, после очередной неудачи, обдавая ласковой волной поддержки и тепла. - Мы никогда не были ничему так рады, как твоему рождению, ребенок. – Говорил Отец, приобнимая его за плечи и, помогая натянуть тетиву. – Так что не расстраивай ее своими предположениями. Наш побег и наша любовь не может быть ошибкой – ты ее плод и ты жив, здоров, учишься, радуешься, преодолеваешь трудности. Ты не ошибка, запомни это. И однажды у него получилось. Он воссоздал себя, таким, каким видели его Отец и Мать, каким видел его дядя. Каким он видел себя. Он вышел в город и не почувствовал ничего. Маска улыбалась, рикошетила эмоции и шла вперед. А он чувствовал блаженное ничего, и это было замечательно. В полной эйфории он пришел домой, и Мать, лишь бросив на него взгляд, расплакалась. Плакала и улыбалась. Он не уехал, еще год он экспериментировал с масками, пока родители искали ему учителя. Но так и не нашли. Никто не хотел обучать такой непредсказуемый дар. Почти ведьминский дар. И тогда Мать сделала то, о чем запрещала себе думать вот уже много-много лет – она позвонила своей Матери. Директриса Гриффин выслушала блудную дочь внимательно и предложила выход. Такой, о котором сама Верда и подумать не могла. Директриса предложила – обучать его в Облачной Башне, если мальчик талантлив настолько, что в пятнадцать создает полноценные Маски, то пусть создаст женскую – а Школа… не откажет своей Директрисе. На создание Маски ушел год, в Облачной Башне сменилась Директриса, но Школа все еще держала обещание, данное Гриффин, и приняла его. В Школе, благодаря перешедшей от отца способности к метаморфизму, пусть и не полному, появилась новая ученица по имени Арен – немного нескладная, высокая девушка, с черными, как смоль волосами и смуглой кожей. Сильная уже тогда менталистка. Арен спокойно отучился три года, сдал все экзамены с отличием. Устроился на работу в клинику, куда его приняли с распростертыми объятиями. Менталистку его силы, согласившуюся работать в больнице, не так то просто было найти, ведь большинство работало в органах правопорядка, но Арен не хотел этого. Не хотел чувствовать, а помогать людям, справиться с психологической травмой после аварии или иного несчастного случая, гораздо легче, чем лезть глубоко в разум преступника, пропуская через маску всю его тьму. Он не хотел чувствовать сам. Он разучился. Сросся с маской, снимал ее только дома, да и то не всегда. Так было удобнее. И так день за днем, год за годом. А потом появился Валтор. Он понравился его Маске. Сильный, упрямый, он пер как танк, чего-то добиваясь от руководства больницы. Не то чтобы они могли ему возразить. В Магиксе все знали, кто именно их Мэр, и что он из себя представляет. И на что способен. Но он держал в стальной хватке руководство планетой, наладил стабильные торговые связи, имел хорошие отношения с Директрисами Школ – от чего многие выпускницы выбирали именно Магикс, как место работы и поэтому иного Мэра никто не желал. Валтор оправдал все свои обещания, коими разливался в начале карьеры и во время предвыборной кампании. Он не давал обещаний, которые не мог сдержать и всегда выполнял данные. У него оказался цепкий взгляд и крепкое рукопожатие. Маска смеялась, тогда при первой встрече, когда Мэр приехал в клинику с визитом, Валтор принял ее за молодого Специалиста. Безразмерный халат способствовал. Мэр, конечно, быстро исправился, перехватил руку и поцеловал тыльную сторону ладони, сверкнув сиреневыми глазами. Маска удовлетворенно улыбнулась, а Арен… внезапно понял, что чувствует. Не слабые, будто скрытые туманом отголоски эмоций, что «чувствует» Маска, не эмоции Валтора, что та исправно зеркалила, не допуская до сознания, он чувствует свои собственные эмоции. Веселье, легкое смущение, радость от признания его заслуг, талантов. Ему было приятно внимание этого человека. Приятно ему самому, не Маске. Паника поднялась в душе, как цунами. Так было нельзя, он должен контролировать эмоции, нельзя чувствовать, иначе рецидив. Слетят все щиты, разорвется Маска, обнажая его самого, оставляя беззащитным, на растерзание чужих чувств и эмоций, всех, что когда-либо знала эта больница. Нельзя, нельзя, нельзя. Наверное, его метания отразились и на Маске, потому что Валтор внезапно серьезно спросил, все ли в порядке и предложил вызвать такси. Арен отказался и сбежал под благовидным предлогом вызова по больничному коммуникатору. Мэр, конечно же, вряд ли поверил, но отпустил. И Арен снова со злостью, что вообще чувствует эту самую злость, испытал облегчение. Дома он провалился в медитацию. Маска трещала по швам. Следующая неделя прошла спокойно, ни эмоций, ни рецидивов, полное спокойствие. А потом все полетело к чертям… Он сам не понял, как это произошло. И почему продолжает происходить. И просто однажды он не смог сказать «нет». И каким-то непостижимым образом они начали то, что девушки в его школе, да и люди вообще называли «встречаться». Маска лопалась по нескольку раз в сутки, от наплыва собственных эмоций, в присутствии Валтора от нее и вовсе оставалась лишь оболочка, призванная помогать метаморфизму, поддерживать женский облик. Но щиты справлялись, Валтор, будто чувствуя его нелюбовь к толпе, выбирал безлюдные места встречи, на природе или в маленьких кафе с почти не меняющимся составом посетителей – и щиты скрипели, но держались. Вот только оставалось одно но… Не смотря на то, что самому Арену было, в общем-то, плевать на пол партнера, ему был важен психологический комфорт, а рядом с Магом было спокойно, Валтору похоже нравились исключительно женщины. Один его флирт с секретаршами чего стоил – Арен не ревновал, Маг ему не лгал, когда говорил, что это ничего не значит, так поддержка имиджа, а ложь он чувствовал лучше, чем что либо, но не мог перестать думать о том, что Магу нравится его Маска, его Щит, а не он сам. И это было больно, но еще больнее было лгать, выцарапывая у собственной совести новые встречи. И вот, он, непривычный, столь к столь продолжительным эмоциональным состояниям, сдался. Хотелось прекратить… хотелось спокойствия. Определенности. Сцена в кабинете Валтора вызвала такую бурю эмоций, что… он почти не помнил, что сказал, очнулся уже у себя дома, с порванной Маской и слетевшими в ноль щитами. Недопустимо! Валтор верил в то, о чем говорил, ему действительно нравился он, достаточно сильно, чтобы Маг пришел извиниться, он чувствовал это практически всем телом, лишенный щитов. Вот только – характер этот, то, что так нравилось Мэру, был далеко не в женском теле. Молодая привлекательная женщина – всего лишь Маска, под ней был обычный парень, немного даже по-подростковому нескладный, немного неуклюжий, и на девушку совершенно не похожий. Он глядел прямо в глаза застывшему Магу, ощущая какое-то мерзлое спокойствие, холодное, гораздо хуже того, что снисходило на него под Маской. Стянул футболку, показывая, кто он есть на самом деле, и усмехнулся, глядя, как расширились глаза Валтора. А когда Маг ушел у него просто подкосились колени и он упал на пол. Глядел на рисунок ковра, медленно моргая, и понимал, что, в общем-то, сам во всем виноват. Он позволил этому начаться, тому, чему начинаться не следовало. Это не для него – чувства, эмоции, чужие – это больно и страшно, свои – еще больнее, и то, что эмоции это еще и удовольствие – радость, нежность, любовь - не важно. Они не стоят той боли, что приходит с разрушенными щитами. Он совершил ошибку, да еще и втянул в это другого человека. Он сам был этой ошибкой, раз позволил себе потерять контроль. Не стоило даже начинать. Не стоило пробовать. Не стоило обманывать. Чувство вины противная штука. Мама говорила – весь мир стоит на равновесии, за все мы платим. Мама заплатила невозможностью общаться с Директрисой Гриффин и потерей положения в обществе, за любовь и семью, за его рождение, он же платит за свои чувства болью. Ему хотелось покоя. Он встал, пошатываясь, добрел до домашнего коммуникатора, отправил письмо в больницу, дрожащими пальцами набрал сообщение в Управление Домом о том, что вечером квартира уже будет свободна и позвонил дяде. Он хотел домой.