you are so deep

И не то, чтобы Ифань особо ждал каких-то чудес накануне Рождества. А если точнее, он в чудеса-то перестал верить еще в далёком детстве, в том, от которого остались смешные фотографии с хмурым лицом. Неожиданный сюрприз, брендовая вещь или аромат – это вполне приемлемый подарок по его мнению, правда, от кого его ждать, когда Тао слетел с катушек и теперь одаривает всех «креативными» дарами, по типу пластырей с пандами, или ментолового ополаскивателя для рта – непонятно. В общем, от того Рождества Ифань не ждал ровным счётом ничего годного. Особенно в личном «вишлисте» У Ифаня не наблюдалось пункта «личная жизнь», и уж тем более «сердечная привязанность». Вся вот эта чушь ему надоела еще в прыщавой юности, о которой не вспомнишь, не вздрогнув. На кой чёрт Лухан, олень безрогий, которому уже давно стоило настучать по этим самым мифическим рогам для профилактики, привёл на сто лет назад запланированную встречу своего знакомого, было не понятно. Ифань всегда умел держать лицо, поэтому недовольства фактом наличия какого-то совершенного невнятного парня не выказал. И всё по той же причине умения держать марку «холодного парня», ни Лухан, ни этот космический Исин, не заметили того, что несчастному Ифаню вдруг очень сильно поплохело. Исин был странный. Странный весь – от макушки до пяток, от взгляда до странной способности начинать смеяться в совершенно нелогичных местах разговора. Исин смотрел только прямо перед собой, от чего обретал вид фатально пьяного человека, Ифань даже втихаря принюхался. У Исина была странная пластика, породившая в моментально разболевшейся голове Ифаня ассоциацию с морской водорослью – плавная и какая-то дёрганная одновременно. Увлечение танцами, конечно, кое-что прояснило, но не принесло ровным счётом никакого облегчения. Исин искренне удивлялся простецким вещам, впечатленно хватаясь то за сердце, то за предметы на столе, при этом необъяснимо оставаясь каким-то недвижимым. Чертовщина какая-то, а не человек. И, при всём этом Исин был, на великую беду Ифаня, потрясающим. Завораживающим даже. Ифань мог бы влёт подобрать ещё с пару десятков эпитетов, если бы не был так сильно занят злостью на самого себя. Ну и на Лухана, конечно. Ифань твёрдо пообещал себе оставить эту чушь за ресторанным столиком и уйти домой без неё, но на фразе «а вообще, я исцеляющий единорог» бесславно сломался. Напрочь. Непоправимо. Исин появлялся в жизни Ифаня крайне редко, в основном упоминаниями Луханом, имеющим какую-то хренову тучу друзей, с каждым из которых его связывало что-то, совершенно для Ифаня непостижимое. Хотя стоило признать, что именно Исину отводилось какое-то особенное место в жизни глазастого дьявола, что приводило Ифаня в ступор. Однажды он даже набрался смелости вклинить в очередной монолог друга что-то вроде «ну да, он здоровский, очень необычный». По глазам Лухана Ифань моментально усёк, что о личном пиздице, то и дело приговаривающем идиотское в высшей мере «чиу-чиу-чиу», при вышеупомянутом лучше не заикаться даже: Лухан хоть и малолетняя прелесть с виду, но явно хронически имеет нож за пазухой вкупе с жаждой крови. Посему Ифань самостоятельно приговорил себя к гробовому молчанию. Разбираться в себе совершенно не хотелось, от одной мысли о том, что в сердце шевелится что-то тёплое, было противно. Ифань ненавидел влюбляться, ненавидел собственные провалы и неудачи, а второе всегда вытекало из первого, несмотря на то, что с виду о нём можно было сказать только обратное. Ифань всегда чувствовал себя жалким и бессильным, влюбляясь, с самого первого раза, и никакие уговоры редких доверенных лиц не могли убедить его в обратном. Влюблённость – это слабость, с которой нужно бороться, а Ифань – сильный мальчик. Взрослый, серьёзный человек, у которого слишком мало времени на всю эту романтическую чепуху с невольной саморефлексией. И, в конце-то концов, Ифаню никогда не нравились парни. На этом пункте в своих редких размышлениях по животрепещущему вопросу Ифань тихо выл и тут же заставлял себя отвлечься на что-либо постороннее. И всё было бы хорошо, всё получилось бы, как всегда получалось, если бы не всё тот же чёртов Лухан, от которого в последнее время одни несчастья и нервное расстройство по фамилии Чжан. Если бы Ифаню хватило ума переспросить, куда именно его тащит самое опасное в мире существо, зачем-то считающееся его другом, он отказался бы, спрятался дома и даже, на всякий случай, забаррикадировал бы дверь. Шкафом. Но ума не хватило, в клубе было противно накурено, шумно и людно, а на крохотной сцене, под гулкие биты, вынимающие душу, творился пиздец в крайней степени. Потому что на Исине была белая майка, обтягивающие джинсы, и он танцевал, как бог, распространяя от себя упругие волны собственной сексуальности. Ифань совершенно не шарил в танцах, но понимал, что так, как это изящное, гибкое существо на сцене, не танцует никто. Это не бог, это дьявол в человеческом теле. И уж точно, не двинутый на голову единорог Исин. - Чего пялишься? – Лухан имел ужасную привычку ржать мерзко, как матрос, пихая локтём в бок. Больно, между прочим. – Классный, да? Классный... Классный?! Ифань даже потерялся от этого вопроса. Как можно назвать дьявола «классным»? Очень хотелось переспросить, почему танцор так похож на Исина. Потом этот самый Исин («нет, Фань, у него нет близнеца, это он и есть») проплыл мимо, помахав ручкой в лучших традициях невинной школьницы, улыбнулся так, что Ифань чуть не схватился за расходящуюся по швам грудь, и был таков. Ифань задумался над тем, подходит ли звучащая весёлая песенка для его оперативных похорон. И нет, не подходила, не подходила ни песня, ни место, ни причина смерти. Какого чёрта?! Пришлось в срочном порядке слиться с места собственного бесславного провала, сославшись на срочные дела. И попытаться как-то это всё пережить. Свыкнуться, раз уж избавиться не получалось. Исин появлялся в жизни Ифаня крайне редко, в основном в рассказах гиперобщительного Лухана или на сценах клубов, в которые Ифань ходил с таким видом, что удавиться хотелось всем в радиусе нескольких метров. Но ходил, с сатанинским упорством. Смотрел на Исина, опустив шляпу на самые брови, исподтишка, словно воровал. Унизительно до умопомрачения. Но не смотреть не получалось, сердце билось и жглось всякий раз, как моментально утрачивающий и намёк на сексуальность вне сцены Исин проходил мимо. Исин, сука такая, любил трогать: секундно, невзначай, словно случайно прикасаться, даже не всегда кожей к коже. Ифань снова и снова выл, безусловно мысленно, внешне оставаясь до нелепого холодным и равнодушным. Исин, стерва, сволочь, бестолочь инопланетная, зачем-то вдруг принял Ифаня в круг «своих», и на лице его отображалась искренняя радость при каждой встрече. Напрямую они сказали друг другу не больше пары десятков слов за несколько месяцев знакомства. Смириться не получалось равно так же, как и забить. Ифань хотел выломать себе ноги и изобрести машину времени, чтобы вернуться в тот роковой день и отправить себя на шопинг или тренировку, вместо той встречи. - Влюбился, что ли? – Лухан хлопал обманчиво невинными глазами, и даже помахал перед задумавшимся Ифанем ладонью, - приём! «Да» вырвалось неконтролируемо, слишком быстро, чтобы подумать о грозящих последствиях. Лухан даже в лице изменился, зная загоны друга на эту тему. И даже переспросил, не послышалось ли ему. - Послышалось. Показалось. Ничего не было, ясно? Ничего я не влюблялся, вот ещё, и вообще, что ты будешь заказывать? Лухан умел смотреть, как кот на мышь. И это впечатляло даже Ифаня, даруя дискомфортное чувство собственной вины. В чём угодно, хоть в карибском кризисе. Лухан умел смотреть вот так очень долго, пронзительно и неприятно. Как рентген. Лухан всегда был из тех, кто не оставляет в покое, пока не получит желаемого. Минут через десять Ифаню пришлось (в какой раз!) бесславно сдаться. - Ладно, ладно. Влюбился, хорошо. Только не допытывай, даже не думай. И вообще, это не имеет смысла, это полная чушь, просто дурь в голову ударила, наверное, я устал. - Тараторишь, как девочка перед строгим отцом. - Отвали, я правда просто устал. Зима вся эта, знаешь, да и на работе постоянный стресс. Я же не влюбляюсь, ты в курсе. Лухан «отваливать» и не думал, дав передышку на полтора часа. Сатанинское отродье. Уже заматывая шарф на тонкой шее, которую всё чаще хотелось свернуть, Лухан посмотрел на Ифаня как-то слишком серьёзно. - Если это Исин, то не советую. Он, видишь ли, житель другой планеты. Собственному смеху не поверил даже сам Ифань. Лухан явно сердился, а чувство, буйным цветом цветущее в груди, не пугалось ни угроз, ни морозов. В конце концов Ифань научился жить с ним, даже, кажется, привязался к нему. Привык. От коротких и, по большей части бессодержательных мыслей об Исине становилось тепло. Улыбка самовольно появлялась на лице, и даже настроение поднималось, кто бы мог подумать. Ифань мог бы найти номер, аккаунт в соцсети, выискать причину для лишней встречи, но не хотелось. Не хотелось трогать, оставаться наедине, переходить условно-дружеских границ. Хотелось, чтобы Исин просто был. Иногда, с лёгким цокотом единорожьих копыт проносился мимо и рогом задевал тяжёлые тучи на личном внутреннем небосклоне. От Исина становилось светлее и немножечко легче. О мысли о нём можно было греться, как о печку. Лухан крутил пальцем у виска, догадываясь о причинах периодического отупения «холодного парня», подколы сыпались градом, но Ифань огрызался лениво и как-то слишком вяло. К концу весны Лухан потерял всякий интерес к сердечным заворотам друга, хотя иногда всё равно смотрел с осуждением. А у Ифаня светились глаза при каждом упоминании странного существа, зачем-то считавшегося человеком. Существо жило своей жизнью, вспоминая Ифаня только при появлении последнего в непосредственной близи, занималось своими инопланетными делами, иногда невзначай прикасаясь к Ифаню. Исин понятия не имел, что стал первым, кто умудрился, ничего для этого не делая, растопить сердце «ледяного принца», превратив его в обычное, человеческое, живое. А Ифань... а что Ифань? Он просто нёс это своё светлое и до невозможности странное чувство, долго и трепетно, не имея адреса пункта назначения. Просто нёс. OWARI