Игры закончились

Чернильная ночь, будто сотканная из мириад крупиц оникса, не спеша расстилалась властной накидкой по ширине неба. Яркие летние светила сверкали столь живописно и близко, что это без труда можно было бы назвать произведением какого-либо художника-импрессиониста. Окутанный этим всепрощающим волокном, город засыпал, проглатывая один за другим огоньки в окнах, витринах, оставляя не спящими лишь неоновые вывески. Однако магистраль едва ли дремала: в любое время дня и ночи машины сновали здесь вперёд и назад, не знающие покоя. - Джесси, в очередной раз тебя хотят грохнуть. И это уже далеко не мой свояк. Ты понимаешь, что в этот раз придется уже бежать по-настоящему? Игры в уличных нарколыг закончились, здесь все куда серьезнее, - даже на фоне гула машин за пару десятков метров отсюда голос Уолтера Уайта отчетливо прорезал тишину, тихий, но резкий. – Вопрос твоей жизни упирается в минуты. Сидя поодаль от дороги и выезда из города, в этом бежевом ящике на колесах Уолта, двое интенсивно перебирали в уме вариации развития дальнейших событий, поддерживая напряженную тишину, изредка нарушаемую изречениями Хайзенберга. Пинкман же с отстранённым видом рассматривал жестяную крышку от бутылки, что вертел в неспокойных руках, всем своим видом показывая, что ему, - впрочем, как и всегда, - нечего сказать. За все это время, что они работают вместе, многое изменилось в Джее. Да что там говорить, почти все. Но произошли две глобальные модификации, на фоне которых остальные – фантики на ветру, в которых Джесс отказывался признаться даже сам себе. «Уехать, далеко и надолго? Черт, да как же он не понимает..». - Я с кем разговариваю? Речь идет о твоей жизни! Только не говори, что я зря спасал ее столько раз, даже не смей, - профессор повернулся, терзаемый этим бестолковым молчанием, к напарнику. – Джесси, мать твою! С этими словами он выхватил у парня измятый кусочек металла, выбросив его в окно. В ответ Пинкман лишь поднял усталые глаза к Уайту. - Мистер Уайт, мне реально нечего сказать. Я думал, все будет по-другому. Должен быть выход, внатуре. Всегда есть выход, йо. Думай, мистер Уайт! Слегка замешкав и отпустив все едкости, Уолтер ответил: - И он есть. Уезжай. Секундное молчание сменилось внезапной волной эмоций. От меланхоличного в последнее время Пинкмана, - изменение первое, - это было как снег на голову: - Твою мать, не хочу я уезжать! Я просто не могу! Сука, забудь вообще этот вариант! - Да почему?! - Не могу и все! Это не обсуждается! - Да хоть раз включи свой мозг! Ты в шаге от могилы, доперло?! У тебя нет вариантов! Загоревшие неясным огоньком глаза блондина вдруг внимательно посмотрели на Уолта. Ничего не понимающий, химик лишь в который раз убедился, насколько же важен ему этот паренек. За эти полгода он стал таким же родным, как сын или Скайлер, хоть последняя уж не совсем подходила под сравнение. - Я прошу тебя, объяснись немедленно, иначе разговор окончен. Глядя всё столь же проникновенным взором из-под светлых ресниц, голубые глаза парня скептически дернулись, после чего Джесс устало откинулся на сидение, закинув голову. - Нет. Не сдержав поток двухэтажного мата, несвойственного самому себе, Уайт затряс блондина за плечи, повторяя «Объясни мне, Джесси, объясни, бл..ть!». Последний открыл глаза, неожиданно полные слез, что вот-вот собирались вытечь, сжав челюсти и негромко заскулив. - Отвали, отвали от меня, мудила! В полном изумлении от происходящего, Уайт выпустил этого дрищугана из рук, не сокращая расстояния. - Ты плачешь? Ты же соскочил, Джесси?! «Соскочил ли я.. С тебя бы соскочить, уе..к». Не в силах больше сдерживать эмоции, парень ответил срывающимся голосом: - Да люблю я тебя, мистер Уайт!!! Люблю, бл..ть, алхимик ты херов! Трижды загнанный в шок, Уолтер просто молча смотрел на напарника. Волосы цвета пшена причудливо распушились, торча во все стороны, большие глаза, наполненные какой-то неимоверной грустью, глядели в упор, обветренные губы мелко дрожали. Точно спектакль играл перед какой девкой, чтобы после загнать ей, можно подумать. Но сейчас Джесси выглядел еще более беззащитным, чем обычно, более искренним, более живым. Уайт стал перебирать в голове все их знакомство, параллельно взвешивая тот факт, что сейчас озвучил Пинкман. Воспоминания… Вот Джесс убегает через окно своей тетки, пока его бывшего напарника вяжут копы, вот они вдвоем обустраивают трейлер, вот он болезненно переживает смерть девушки от асфиксии, и… И вот он здесь, прямо сейчас, собирающийся разреветься, такой нелепый, в своей мешковатой ганстерской одежде, ждет ответов Уолта, точно приговора. «Неужели все это время я не был старым шизоидным извращенцем?..». И здесь мистер Уайт кое-что понял про себя. Не меняясь в лице, он медленно перевел взгляд усталых глаз от глаз Пинкмана к его губам и обратно. Молча выдерживая вопрошающий взор, мужчина взял лицо блондина в ладони, на что кадык парня нервно дернулся. - Ты полный придурок. А я не лучше, - подвел черту Уолт. Уайт прижался своими губами к дрожащим губам Джесси, сведя брови. Последний, загнанный в капкан собственных эмоций, начиная от своего скоропалительного признания и до жеста Уолтера, не ощущал себя в пространстве несколько секунд. Опомнившись, он зажмурился, обняв сильную спину «мистера Уайта» и напрашиваясь на продолжение поцелуя. После проникновения языка последовало жадное исследование тел друг друга руками. Это было особенной страстью, граничащей с безумием, пересекающейся с гранями понимания, было исключением из правил, полным нон-стопом. Подаваясь всем телом вперед, в каком-то необузданном ритме, Пинкман начал расстегивать ремень Уолта, бедрами дразня его пах. Уайт же встретил руку у молнии, нехотя остановив ее и прервав поцелуй. Тяжело дыша, тот пояснил: - Не знаю, как сильно наркота поела твой мозг, но этого мы точно не будем делать в машине. - Как же ты.. задолбал со своими правилами, - прерывистое дыхание вперемешку со слегка хриплым голосом в ответ. Легкая усмешка. Повторный поцелуй в горячих, сердечных объятьях. Больше, чем партнеры, больше, чем дружба, больше, чем «определить». А за дверями все также вдалеке маячили машины, встречая быстрый рассвет нового дня, обещавшего принести с собой не меньше забот, чем вчерашний. Альбукерке, bitch!