Когда любовь сильнее.

Парень тянет руки, пытается схватить её, удержать от неизбежного падения. Кричит что-то бессвязное и сам не может понять слов сказанного. Он не видит её лица, но явственно осознает, что не может ей не помочь. И дело не в банальном человеколюбии и гуманизме. Он просто не сможет без нее: растворится, пропадет, исчезнет. Погибнет. Он сам не захочет остаться один. Рука соскальзывает с тонкого запястья. Над ним сгущается тьма. Джереми резко садится на кровати, стараясь выровнять дыхание и унять бешеное сердцебиение. Он надеется, что не кричал во сне, что не разбудил сестру, и при этом отчаянно хочет, чтобы это произошло. Потому что кажется, что только Елена сейчас может ему помочь. Но девушка не приходит, и он устало откидывается на влажную от пота и слёз подушку. Этот сон снится ему уже третью ночь подряд. Не то, чтобы Джереми раньше не снились кошмары, но не с такой ведь завидной регулярностью. И не настолько пугающе одинаковые. Эти сны были чем-то большим, нежели больной фантазией его расшатанной психики. Но Гилберт отчаянно не может понять, чем именно.

***

Очередной «ничем не примечательный» день в Мистик Фоллс подходит к своему логичному завершению, и Джереми с опаской ждёт наступления ночи, когда страхи, отступавшие под дневным светом, навалятся с новой силой. Он бредет мимо какого-то мотеля, смотрит, как закат подсвечивает окна, которые хозяева этого места, похоже, и не думали мыть, и совершенно не помнит, как, собственно, оказался в этом районе, так далеко от центра города, где он собирался скоротать вечер, когда замечает фигуру, мелькнувшую в одном из не зашторенных окон. И это похоже на наваждение, на неудачную попытку гипноза, на заклятье, в конце концов. Но Джереми не может ничего с собой поделать, он заходит в обветшавшее здание. Помещение явно давно не пользуется успехом: за стойкой администратора спит необъятных размеров мужчина, от которого спиртным разит не слабее, чем из труб винзавода. Но Джереми не может ничего с собой поделать, он поднимается на этаж, где, предположительно, видел мелькнувшую тень. Дверь в дальнем конце коридора открыта, из неё льется свет от, то и дело «моргающей», лампочки. По-хорошему, сейчас бы развернуться, да бежать стремглав в противоположном этому месту направлении. Но Джереми не может ничего с собой поделать, он заглядывает в проем, и оттуда на него смотрят, расширенные от удивления, но до дрожи в коленках знакомые карие глаза. Его голову будто надвое разрывают, настолько нестерпимой становится, пришедшая внезапно, боль. Боль и воспоминания. И Джереми не может с собой ничего поделать. Его колени подкашиваются. Последнее, что он успевает заметить, это фигуру девушки из кошмаров, бросающуюся в его сторону. Аннабель.

***

Он просыпается в своей комнате, на удивление спокойный и расслабленный. Неспешно умывается, одевается и собирает некоторые вещи в рюкзак. Спускается по лестнице, щурясь на бьющий в окна свет, говорит сидящей в гостиной Елене, что идёт на прогулку, и размеренным шагом выходит из дома. Медлительно идёт вдоль квартала, сворачивает на следующую улицу, которую, даже при всём желании, нельзя заметить из окон дома. Всё утро он был преувеличенно спокойным. Чтобы сейчас сорваться на бег, преодолевая расстояние до неизвестного ему района, до Богом забытого мотеля. Лишь бы больше не отпускать её. Лишь бы больше не отпускать свои воспоминания.

***

Аннабель, кажется, не удивлена его появлению. Не удивляется она и тому, что он, едва попав в номер, сгребает её в охапку. И целует. Жадно, неистово, горячо. Запуская пальцы в волосы, притягивая к себе максимально близко. А она только и может, что целовать его в ответ, и, теперь, даже не пытаться унять струящиеся по щекам слёзы. Они, будто животные, сорвавшиеся, наконец, со сдерживающих их цепей. Они падают в тёмные глубины с сотен обрывов в краткие мгновенья, когда, оторвавшись друг от друга, сдирают одежду, порывисто и импульсивно, а затем снова взлетают к небесным вершинам, касаясь разгоряченной кожи, сцеловывая невысказанные признания. Джереми не может насытиться ей, как наркоман не может насытиться дозой чистейшего героина, он прижимается всё тесней, целует, куда попадется, с силой проводит по груди, по горошинам сосков, вызывая отчаянные и такие желанные сейчас, стоны. Он оттягивает каштановые волосы, пропуская их сквозь пальцы, открывая больше места для выпуска всех тех эмоций, что копились в нём со дня их последней встречи. Со дня её возможно гибели. Со дня его возможной потери. Анна прокусывает его кожу, слизывая соленые, но, казалось бы, самые сладкие в мире, ярко-алеющие на бледном теле капли, впитывая в себя его эмоции, отдаваясь Джереми без остатка. Он подхватывает её под бёдра, валит на постель и, прежде чем войти, смотрит в глаза, и там плещется вся та невысказанная нежность, любовь и мука, перемешанные в единый коктейль с их всепоглощающей страстью. И от этого становится совсем нестерпимо. Вампирша сама подается ему навстречу, просит большего, умоляет об этом. И он дает ей то, чего обоим так отчаянно хочется. Он не пытает двигаться плавно, не пытается продлить эти минуты. Нет. Джереми хочет её всю, без остатка, хочет стереть те границы, которые пытались ему навязать. Хочет её. Это безумство захватывает, оно кипятит кровь в венах, заставляет сердце стучать всё сильней и сильней, заставляет выгибаться и подчиняться, поддаваться и отдаваться, отвечать со всей той первобытной жгучей силой, что копилась, казалось, веками. Заставляет вновь срываться с тех самых сотен обрывов, только уже вместе, сплетая пальцы, тела, души, растворяясь в накатывающем блаженстве. А после лежать в абсолютно тишине, когда любые слова отказываются становиться подходящими, приходить в себя, обмениваясь ленивыми поцелуями и нежными полуулыбками. Их любовь сможет преодолеть многое. Джереми верит в это. Как верит в то, что больше не отпустит свои воспоминания. Больше не отпустит свою девочку. Аннабель.