Листок.

Если бы душу можно было бы представить, как некий предмет, то мальчик из Западной Гавани представил бы свою душу листом. Свежим, зелёным листом, ветром сорванным с родной ветки, и вынужденным лететь вместе с ветром куда-то вдаль, повинуясь его воле. Мог ли этот глупый листочек сам решать, куда ему лететь? Нет. С самого начала всё было предрешено, и он мог лишь слабо трепыхаться, не желая подчиняться слишком сильным порывам ветра. Свободолюбивый, лишённый ума листочек, возомнивший сперва, что он наконец-то свободен, и что впереди, там, за победой, его ждёт счастье. Но долго ли может без ветки существовать лист, долго ли может оставаться зелёным и свежим? С каждым днём всё сильнее засыхал этот листочек, засыхала и становилось равнодушной душа. Однажды наступил день, когда вместо сочувствия предателям явилась горькая ярость, омытая в крови. Так лист, прежде свежий и зелёный, стал алым, точно так же, как его оставшиеся на деревьях сородичи к осени. Но те листья алели сами: этот же был омыт в крови, той, что никогда не засыхала: хотя бы потому, что почти всегда прибывала свежая, омывавшая лист чужими страданиями, чужой болью. Но лист уже давно высох изнутри – и был равнодушен к крикам и стонам умирающих, к просьбам о помощи, к детям, что просили хлеба. Ему пришлось понять, что нельзя плакать за весь мир: ведь тогда и океана не хватит, чтобы все слёзы уместить. Потом лист из красного стал жёлтым – как раз тогда, когда начал гореть в золотом огне боли. Титулы, деньги, новые обязанности. Тогда мальчик возненавидел золото, его обманчивый блеск. Да, у него было многое, но и многого он лишился. Лист его души горел в этом огне, и душа корчилась от боли, визжала, словно сука, которой прищемили хвост. Именно тогда стало ясно, каково это – гореть заживо. Нет, не снаружи, хотя иногда, когда приходилось сражаться бок о бок с Карой, и был риск случайно попасть под удар её пламени. Гореть снаружи почти и не больно: ожоги останутся, но потом заживут. Лист… Лист же сгорает дотла. Потом появились в этом золотом огне отсветы желания: странного, ненормального, словно порождённого стремлением вновь стать кому-то нужным. Если бы листочек мог выбирать, кого полюбить, он бы выбрал кого угодно, но не того, кому пришлось отдать сердце и честь. Кто-то из богов, которым мальчик никогда не поклонялся, видимо, возжелал подшутить над ним: возможно, сама Шаресс, Танцующая Госпожа, решила к огню золота добавить огонь чувственного желания. Глупый листок должен был сопротивляться: но он сам полетел туда, где его пламя, вместо того, чтобы загасить, с усмешкой в волчьих глазах разожгли ещё сильнее. Эти жестокие, холодные глаза, полные презрения. Желание унизить, сломать. Таким был тот, кого возжелала бедная душа, и без того истерзанная огнём боли. Бедный лист корчился в огне, не делом, не словом, но взглядом умоляя пощадить его. Усталый, засохший лист, жаждущий лишь чужой любви. Любви того проклятого мужчины, предателя, который ушёл в неизвестность. Интересно, отчего он не пожелал сражаться? Мальчику хотелось бы верить, что из-за любви, что была между ними. Но глупо обманываться: скорей всего, вовремя сказанные слова уязвили самолюбие следопыта, и он предпочёл бежать, чтобы более не служить никому. Но вот пал тот, против кого все они сражались. Погиб Король Теней, тот, кто однажды уже был на грани смерти: серебряный меч оборвал его существование. Лист, обугленный до черноты, готов был поверить в то, что когда-нибудь счистят с него эту гарь, и что он снова станет зелёным и свежим, как раньше. А потом… Потом начался обвал. Камни сыпались со всех сторон, и несчастный лист вновь горел огнём боли. Всё ярче и ярче становился этот огонь, когда видел мальчик из Западной Гавани, как раздавило упавшей колонной Кару, как, точно спичка, переломилась пополам спина удерживавшего проход Касавира, как снова и снова погибали те, кто шёл рядом, бок о бок, с начала пути и до его конца… Потом обломком плиты придавило грудь, и всё потонуло во тьме. В последний раз вспыхнул лист – и окончательно рассыпался в прах, смоченный чужой кровью, что так и не смогла затушить бушующее пламя. Да, юноша был жив и понимал, что, скорее всего, не умрёт. Но тот зелёный, по-весеннему свежий листок было уже не вернуть. Если бы Сирил Э'лин, Рыцарь Невервинтера и владелец Крепости-На-Перекрёстке, мог представить свою душу как некий предмет, то он бы представил серый, безжизненный пепел.