Если бы

      В Фиолетовой стране все спокойно.       В Фиолетовой стране все спокойно уже несколько лет кряду, и Дровосек не уверен точно, сколько их прошло, этих "несколько лет".       Ведь народ его — все те же Мигуны, обожающие своего правителя, фиолетовый цвет да технику разную. Они так же дружелюбно приветствуют его на аккуратно прибранных улочках и смиренно, но с огромным энтузиазмом кланяются ему в ноги.       И все тот же Страшила, которого Дровосек с самого начала знал, — набитое свежей соломой, простодушное, мудрое пугало. Ценный советчик в политических делах. Но в самую первую очередь — верный друг, с которым было пережито очень много.       Как и с хвостатым Смельчаком, конечно же. Он разве что стареет самую малость, обзаводится седым волосом в роскошной, пышной гриве. Семьей.       И вот тут-то мысли Дровосека плавным потоком устремляются к некогда маленькой девочке Элли. Болезненно тоскливо становится внутри железного корпуса; внутри его тихого тряпичного сердца. Не оттого ли Лев и Элли меняются так разительно изо дня в день, что в их груди бьется самое что ни на есть настоящее сердце.       Не оттого ли Элли заметно вытянулась, да так, что теперь ей не приходится сильно запрокидывать голову, чтобы заглянуть Дровосеку в глаза? Достаточно лишь незначительного движения ее взгляда, ставшего таким... не по-детски вкрадчивым — Дровосек называет это так. И теперь все в Элли такое, непривычно недетское, но вовсе не чуждое: она все та же малышка Элли.       При всей своей цветущей красоте и мягком голосе, сверкающих каким-то нежным пониманием глазах она остается маленькой девочкой в серебряных башмачках.       Все той же?..       Тогда Дровосек пребывает в томительном для себя смятении. Что же это за чудо — смутно знакомое и сохранившееся в заржавевших задворках памяти щемящее чувство? Оно имеет удивительное сходство с перезвоном бубенчиков на шляпах Жевунов. С преломляющимися солнечными лучами. С радугой и спектром ее ярких, сочных цветов. Со всем, что способно затронуть тряпичное сердце Железного Дровосека.       Но он, к своему огромному облегчению, толком не успевает ничего обдумать: Элли легка на помине.       Ее без лишних вопросов пускают в тронный зал Фиолетового дворца, и она с изящным пританцовыванием в движениях приближается к своему другу. Каждый ее шаг сопровождается характерным хлюпаньем: ступни у нее мокрые и босые. Надо же, сегодня, оказывается, дождь.       Складки ситцевого платья мерно и плавно покачиваются, в маленьких ладонях — полевые цветы, источающие, наверняка, очень приятный аромат. На губах ее играет тень приветливой улыбки, и Дровосек в неожиданном порыве поднимается на ноги.       Элли словно этого не замечает, останавливаясь и осматривая зал цепким, пристальным взглядом. Как будто забыла что-то, честное слово.       — Я цветов нарвала, — радостно сообщает с непринужденным жестом тоненькой руки, — для тебя специально. — Все так же оглядывается и упорно не смотрит на него, в то время как он буквально впился своим взглядом в ее по-новому нежное лицо.       — Спасибо, — неловко бросает Дровосек и силится изобразить улыбку. Боже, что это? Что это такое?       Элли словно в ответ на этот вопрос поднимает на него глаза, делает пару легких шагов навстречу. И теперь уже явно улыбается, ласково, смиренно.       — Который день ты все во Дворце да во Дворце? — Она проходит мимо него к маленькому столику с вазой, заменяет чахлые цветы на свежие. Вот только вся проблема в том, что Дровосек не чувствует их запаха. — Это все дождь, конечно же. Но все-таки было бы здорово, гуляй ты со мной при любой погоде, ведь правда? Как в тот...       Элли осекается. Она осекается, когда не получает ответа, и спешит подойти к нему, а он старательно прячет от нее лицо. Дровосек не любит плакать. Да и нельзя ему.       — Милый мой Дровосек! — ахает Элли, торопливо вынимая из маленького кармашка носовой платок, и принимается старательно вытирать все прибывающие и прибывающие слезы. Давно же она этого не делала.       — Мне так стыдно перед тобой, — вздыхает он и мысленно корит себя за эту излишнюю сентиментальность, за это... чувство ее присутствия практически везде и всюду. Мягкая ткань вытирает насухо мокрые дорожки, но от этого, увы, не легче. — Спасибо.       — Да ну, глупости какие, — тянет она совсем по-взрослому, смотрит глаза в глаза. Затем вдруг приближает свое лицо, положив ладонь на его холодную грудь, и на грани шепота добавляет: — Я все понимаю.       Дровосек цепенеет, словно его ржа одолела. Слез уже нет. И платка нет. Только милое лицо Элли и странные, очень странные мысли. Понимание, что она не воспротивится, если он расскажет обо всем, тяжелым грузом ложится на собственные плечи. Если только он решится, если только он...       Так нельзя, — шепчет... нет, то шепчет ему не сердце — вторая, быть может, более разумная его сторона. — Нельзя, это ты понимаешь?       К сожалению, Дровосек понимает. Понимает куда больше, чем ему хотелось бы.       Наверняка когда-нибудь ей захочется маленького карапуза, и чтобы похож на папу был. Наверняка когда-нибудь ей захочется узнать, что он думает о том, как она сегодня пахнет. И завтра. И в любой другой день. Наверняка ей когда-нибудь да захочется домой к родителям. Захочется в родной Канзас. Возможно, что навсегда. А если и нет... Когда-нибудь ее сморщенные руки будут так же бережно стирать платком его слезы, и сама она будет плакать вместе с ним.       Это оно. Это те малые "когда-нибудь", которые Дровосек не сможет дать ей, как бы сильно ни хотелось. Но ведь... Элли мила ему вся: от маленьких босых ступней до кончиков русых волос. Она мила ему. И его тихому тряпичному сердцу.       Поэтому Дровосек решается сказать лишь одну-единственную верную вещь. Глядя в ее светлые, искрящиеся нежным пониманием глаза, он произносит:       — Будь у меня сердце, маленькая Элли, я бы отдал его тебе.       Что-то в ней меняется самую малость — практически незаметно: не то взгляд становится другим, более холодным на целый градус, не то лицо ее бледнеет и... Впрочем, губы хранят прежнюю теплую улыбку, и этого более чем достаточно.       Она убирает ладонь с его груди в некотором сомнении.       А как же это сердце, Дровосек?