Призраки ее прошлого

- Бурбон, - тихо ответила девушка на вопросительный взгляд голубоглазого бармена с милыми ямочками на щеках, опускаясь на высокий табурет. - Одну минуту, мисс, - и обворожительная улыбка. Ну конечно. Интересно, они все здесь такие услужливые? Ка-ак же. Выждав обозначенную минуту, темноволосая вздохнула: опаздывает. Кто бы сомневался. Здесь, в Аризоне, даже время совсем другое: минута ровняется часу, а час, увы, отнюдь не минуте. Все вокруг замедляется и ползет невыносимо медленно, отчего хочется резко подняться и покинуть этот слишком медленный город, вот только не выйдет все равно: окружение затягивает и подчиняет, подавляя все видимые и невидимые стремления/сопротивления. - Ваш заказ, мисс. Не желаете выбрать что-то еще? Она поднимает на бармена взгляд и видит в его глазах едва заметную симпатию; такая возникает у всех, кто смотрит на нее. Еще бы! Когда перед вами молодая, с виду, вроде бы, невинная девушка со всеми присущими прекрасному полу достоинствами, да еще и с пронзительным, пробирающим до костей взглядом... Хочешь-не хочешь, а равнодушным не останешься. Если ты зрячий, разумеется. - Как-нибудь в другой раз. - Голос холоден и чуточку хрипловат, взгляд абсолютно безразличен. Привлекательная внешность далеко не залог легкомысленности, даже если таковая присутствует в несколько сомнительном прошлом. Ох, я сказала "сомнительном"? Прошу прощения. В чудовищно кровавом прошлом, знать о котором совсем не обязательно. Здесь - нет. Здесь у нее новая жизнь, включающая в себя полную, пусть и выдуманную амнезию и отречение от каких-либо эмоций, кроме, разве что, жесткости и некоторой озлобленности. Девушка протягивает руку и берет стакан, тут же поднося его к губам и делая глоток. Горло жжет огнем, только не из-за алкоголя. Ангина, знаете ли, берет свое. Где-то за спиной звучит надоедливый колокольчик, оповещая о новом посетителе. Она не обращает внимания - слишком увлечена разглядыванием отблесков солнца на поверхности янтарной жидкости в своем стакане. Она ровно дышит, фокусируя взгляд на толстом стекле, чуть-чуть сутулится и невольно хмурит брови - выражение, ставшее привычным за прошедший год. Или больше? Не имеет значения. - Добрый вечер, Катерина. Она вздрагивает и резко выпрямляется, мгновенно напрягая каждый мускул своего тела; старается привести сердечный ритм в норму, но терпит неудачу и прерывисто выдыхает, опуская голову и занавешиваясь копной шоколадных волос, пахнущих фруктами и дешевым шампунем. Этот запах отлично блокирует приятный, чуточку терпкий аромат мужского парфюма, доносившийся откуда-то слева. - Не делай вид, будто не узнаешь меня, Катерина. Став человеком, ты совсем разучилась лгать. Черта с два! Ему все-таки удалось найти ее. Спустя целый год, когда она покинула этот Мистик-Фоллс, принесший ей столько страданий и неудач, переехала в Финикс, сменила все номера, пароли и адреса. Она была секретаршей в компании напротив, с отличными рекомендациями и красивым именем - Жозефина Пальмера. Она стерла свое прошлое ровно год назад, но прошлое не стерло ее. Оно сидело за стойкой слева в дорогом смокинге и звало ее Катериной. Отозваться или проигнорировать? Встретиться лицом или отвернуться? Остаться или сбежать? Принять. - Здравствуй, Элайджа, - сказала наконец девушка и подняла глаза. О, да, это был он. Древний вампир семьи Майклсонов, самый благородный и честный из них. Вампир, который ушел от нее год назад, лишив надежд на счастливое и, возможно, совместное будущее. Зачем он здесь спустя этот чертов год? - Неужели соскучился? Вместе с прошлым возвращается и его неотъемлемая часть. Та девушка, обращенная несколько веков назад и потерявшая свою человечность в году эдак пятьдесят седьмом где-то в России. Безжалостная, эгоистичная, язвительная и заносчивая. Добро пожаловать "домой", Кэтрин. Давненько мы не виделись. - Конечно соскучился. Ты же, черт побери, Майклсон. У вас в крови гоняться за мной по всему свету в нехватке... Кстати, чего вам вечно так не хватает? - Она озадаченно хмурится и вопросительно приподнимает бровь с выражением крайней заинтересованности. - Ах, да. Меня. Каждый раз. - Пальмера, она же Пирс, хрипло смеется, забывая на мгновение о жуткой боли в горле. - Ты пьяна? - Кажется, Майклсон выглядит удивленным. Еще бы! Ни разу за четыре сотни лет он не видел пьяную или даже чуточку поддатую Катерину Петрову - количество выпитого алкоголя не давало о себе знать, однако теперь... Еще один минус из бесконечного, кажется, списка изъянов человеческой жизни. Элайджа прищуривает глаза и осторожно склоняет голову к плечу, внимательно наблюдая за девушкой. - И больна. - Что, так слышно хрипы? - Ответ очевиден, и ей хочется чертыхнуться. Снова. А потом еще раз. И еще, возможно, тоже - тут уж сколько потребуется, чтобы выразить эмоции, вызванные этой до невозможности неуместной болезнью и ситуацией в целом. Она не хочет быть здесь. Она хочет перемотать время на полчаса назад, выйти с работы, перебежать через дорогу, /чуть не попасть под машину/, забежать в многоэтажный дом рядом с баром и хлопнуть дверью, оказавшись у себя в квартире. Потом, может быть, приготовить капучино, обжечься /не привыкла разбавлять кипяток/, и плюхнуться на диван с полностью продуманной программой: сидеть весь вечер у телевизора и смотреть эти отупляющие передачи с огромном надеждой поскорее забыться сном. Этого она хочет в разы больше, чем смотреть в эти слишком знакомые /родные?/ глаза мужчины, сидящего напротив, и возвращаться в прошлое, находящееся под строжайшим запретом. Но ей нельзя думать об этом, и в прошлое возвращаться тоже нельзя. Ей нужно как можно крепче держаться за все стремительнее ускользающую Жозефину Пальмеру, отказываясь воспринимать древнего. Вот только не получается. - Ты абсолютно бесполезен, если не умеешь варить куриный бульон, - вдруг говорит Катерина и, ловя недоуменный взгляд Майклсона, криво улыбается. - Тонкости человеческой жизни, Элайджа. Я бы рассказала тебе больше, но, боюсь, ангина решительно против. - Последние слова были сказаны с наигранно печальным выражением лица. - Говорить больно, знаешь ли. Девушка невесело усмехнулась, подперев голову рукой, и подняла чуточку затуманенный взгляд на своего когда-то возлюбленного. - Почему ты все еще жива, Катерина? - Внутри что-то съеживается, после чего будто бы взрывается. А он, похоже, снова удивлен. Она ждала этого вопроса также сильно, как боялась его. Ответа она не знала - он давно потерялся среди прочих в ее голове, как затертый до дыр клочок бумаги с нацарапанным на нем номером в сильный ветер, но не была расстроена этим фактом. Так было проще - не знать, почему живешь. Смысла, вроде бы, не было, но умирать все-таки не хотелось. Слишком привычным, наверное, было дышать: в аду без этого будет туго. Но не говорить же это ему? - Приятно было думать, что ты просто соскучился, но у тебя, конечно, свои мотивы. У тебя всегда свои мотивы, - четко, чуть ли не по слогам произносит Петрова, с удовольствием отмечая, как медленно темнеют пронзительные глаза древнего. - Хочешь знать, почему я жива? - спрашивает она, подаваясь вперед и прищуриваясь, точно надеясь разглядеть спрятанные где-то в глубине его темных глаз отблески их совместного прошлого. Вопрос риторический, так как уже был задан, но он все равно едва заметно кивает, следя за каждым движением сидящей напротив девушки с выражением крайней напряженности. Когда она отвечает, ее голос звучит надломленно, но с насмешкой: она говорит правду, но точно не договаривает. - Потому что кто-то сильно хочет видеть меня мертвой, а я, как ты, возможно, помнишь, не привыкла уступать даже в таких мелочах, - слова сопровождаются неприкрытой иронией, отчего он чуть хмурится, не сводя с нее осторожного изучающего взгляда. - Особенно теперь, когда этот кто-то сидит прямо рядом со мной и буравит меня своим фирменным взглядом мудреца. Или я ошибаюсь, и ты вовсе не желаешь моей смерти? - Кэтрин вопросительно приподнимает брови, медленно выпрямляясь и с облегчением разминая затекшие было суставы; сейчас она в сотый раз прокляла чертову Гилберт, которая оказала ей "великую услугу", заставив подавиться лекарством. Майклсон молчит, мысленно возвращаясь в самое начало разговора. В тот момент, когда все было в его руках и он мог завести беседу в нужное ему русло, беспрепятственно узнав все, что интересовало его последние 365 дней, и исчезнув. Однако теперь все пошло наперекосяк, и даже тот самый интересующий его вопрос был перевернут с ног на голову и направлен против него, потому как ответа на заданный ею вопрос он не знал. Она вывернула все наизнанку, как больше никто не мог. Только эта Женщина, сидящая напротив него, в глазах которой читалась усталость и еще что-то, не поддававшееся разумным объяснениям. Что-то, что она не позволяла ему прочитать. - Что тебе нужно, Элайджа? Почему ты здесь? - Голос звучит грубо, с надрывом, но по-прежнему очень тихо. Ей нельзя кричать: порвет связки, посадит голос и будет сипеть всю последующую неделю. Перспектива не из приятных, но разве может быть приятной жизнь человека? Хоть что-то в ней? Только не для нее. Они смотрят друг другу в глаза, не отводя взгляд. Проходит долгая минута, затянувшая обоих в нелепый транс, прежде чем мужчина отвечает: - Возможно, я действительно соскучился, - она не понимает, вопрос это или утверждение, но смеется, игнорируя отвратительную боль. Она будет хвататься за легкость, пока та присутствует, и плевать, к чему это приведет. На лице Элайджи мелькает тень ухмылки, когда он поднимается и, делая шаг назад, негромко, со сквозящей в голосе искренностью произносит: - Рад был повидаться с тобой, Катерина. Петрова почему-то улыбается, хотя она совсем не рада происходящему. Она, возможно, даже сейчас предпочла бы, чтобы всего этого не было, однако не ответить она себе не позволит. - Загляни еще через годик-другой, только в следующий раз не забудь прихватить куриный бульон. Человек из меня не слишком удачливый, так что на будущий год я слягу с лихорадкой и, вероятно, буду отчаянно нуждаться в чьей-то помощи. - Майклсон согласно выдохнул, чуть улыбнувшись, после чего круто развернулся, шагая к двери. В следующую секунду колокольчик на двери противно звякнул, оповещая о том, что бар наконец лишился призраков ее прошлого. Улыбка стерлась с лица Катерины. К нему быстро вернулась прежняя ожесточенность, разве что взгляд чуть-чуть изменился: в нем виднелись отголоски боли, встрепенувшейся после ухода незваного гостя. Она знала, что больше не увидит его и знала, что будет скучать. Но она - Жозефина Пальмера, а значит тем, кто по-прежнему зовет ее Катериной, здесь нет места. Нет места тому, чей терпкий запах одеколона до сих пор витает в воздухе, окутывая темноволосую девушку вместе с ее навязчивым желанием повернуть время вспять. И ей совсем не жаль. Во всяком случае, она надеется, что когда-нибудь этот дурацкий самообман сработает.