По вечерам

По вечерам Райвель любит находить особенные места, где можно затаиться и помолчать, подумать. Обычный выбор всеми любимого или ненавидимого человека – но ему не позавидуешь – Райвель перебирает дни своей истории небрежно и неаккуратно, оставляя повсюду разводы и мыльные подтеки, пригубив раз и другой из фляжки, а потом находит сам себя сидящим на пустом дворе гарнизона, прислонившимся к влажному крупу собственной лошади, на продавленном диване в холле… Полустертая улыбка мертвого Ауруо переставала сниться только, когда он был пьян – мечтать о большем уже не приходилось. … Он протянул руку, чтобы понять, наконец, где сегодня он проведет бессонную ночь – и одернул ее, не поверил. Аккерман сидела на краю собственной постели, высокая и стройная, как изваяние, примерно ожидающая, пока господин капрал изволит проснуться и освободить ее комнату – на лице ее столько презрения к опьяневшему с непривычки Райвелю, что его не спрятать даже в сумраке холодной одинокой спальни Микасы, даже в холоде сумрачного ее взгляда… Райвель переживает не лучшие свои времена, и он об этом знает – об этом все знают. Команда его распалась, погибла, и холодные их тела остались гнить в широких просторных землях гигантов, где пахнет на заре хмелем и медом, а туманы такие, что можно коснуться рукой… Он помнит – большие остекленевшие глаза Петры, полустертая улыбка Ауруо – он помнит, что был в тот день непростительно слабо и абсолютно непригоден. Так бывает иногда: сначала потеря друзей, теперь алкоголь, запрещенный доселе, а позже он просто растворится в толпе немых свидетелей своего поражения, и больше никогда не будет сметь поднять глаза на Ирвина – он слабее него, слабее, ничтожнее… Так иногда случается. Микаса смотрит на него без жалости – он ей благодарен. Она вообще не способна ни на какие чувства, если дело не коснется Эрена, и это тоже ее, Микасы призрачное превосходство. Кто знает, будь Райвель повернут на своей команде настолько же странно, в настолько же причудливой форме, тлели бы их тела сейчас на просторных землях, где очень много воды, очень много земли, очень много смерти. Райвелю хочется сказать что-то необыкновенно острое и пронзительное, он так умеет, чтобы Аккерман приняла все это как истину и перестала осуждающе ждать, когда он уйдет. Он перебирал в голове слова и фразы, пока тупая боль в лодыжке не стала невыносимой – и он вспомнил. - Иди сюда, - сказал он, в стену, мимо нее, подхватывая ее за вытянутую руку, изящнее и сильнее, чем у Петры. Пока она молча упирается кулаками ему в грудь, можно спокойно сдавливать запястья большими пальцами, отчетливо ощущая пульс – Микаса живая, живая, из крови и плоти, настоящая, черт ее дери. Райвель переворачивает ее на спину, она испытующе смотрит, ребенок, еще не понимает, чем может обернуться для нее пустое немое ликование – она победила сегодня сильнейшего война человечества, вот только в убытке утром все равно окажется она. Или не в убытке?.. Микаса красивая – с этим сложно поспорить, и он, Райвель, знает: она красивее любой женщины, которых он трахал в жизни, вот только и холоднее, и черствее, и безжизненнее любой из них. Он бы мог, если бы, конечно, дело было в нем, попробовать убедить ее, она не права, тысячу раз не права, и однажды эти лживые убеждения о жизни и борьбе, которые внушил ей Йегер убьют и ее, и тех немногих, к кому она привяжется… Но он всего лишь пьян и утомлен, так кажется ему. Поэтому можно просто трогать ее везде, грубо и неаккуратно, пока она не наберется сил, чтобы столкнуть его с себя. Райвель закрывает глаза – вокруг все плывет, в голове прохладное лето и теплая осень, небо леденеет и падает на него, заставляя его прижаться к девственному телу ближе, нежнее – а между ног у тебя влажно, и соски дрожат, два крохотных комочка… … Он вспомнил – и теперь ему стало казаться, что он всегда это знал – последние две недели, едва Микаса видела его, она опускала голову низко, а руки были прижаты к груди, как будто нечто тяжелое наваливалось на нее сзади, давило на грудь. Он видел ее теперь снова летящей к женской особи, которая поглотила единственного важного для нее человека – безрассудная глупая девчонка, которая решилась бросить вызов не смерти даже, самой себе. Если бы он, Райвель, не спас ее, сейчас бы переживал ее потерю, как потерю своей команды - но вот она, живое напоминание о его слабости, сидит рядом, и глаза у нее темнеют не то от страсти, не то от предчувствия боли. - Иди сюда, - повторила она за ним, легко и непринужденно, как будто бы звала за собой, в большие свободные земли. А Райвель уже ласкал рукой ее теплое сердце, рожденное не для ненависти или тоски по Эрену – для любви, теперь он знал наверняка, и пустые глаза Петры в собственном воображении казались счастливыми, спокойными. И вот они, запястья Микасы, в которых пульс, тепло и синяя жилка нервно бьется у основания пальцев… Вот он тот ее большой мир, где он может спрятаться и остаться ненадолго, вот оно, особенное место, что он искал по вечерам, чтобы затаиться, подумать. Помолчать. Он потом снова нагнулся к ней, всего на мгновение, чтобы не простить, освободить ее и уйти – но неожиданно простил и остался. На жизнь. Так иногда случается. Он знает - шрам на лодыжке затянется и станет незаметным – прямо как рана вместо полустертой улыбки Ауруо.