Una Volta in Venezia

Tu mi piaci. Somewhere deep in myself Как ни странно, но Эцио не упирается, и Леонардо делает выпад навстречу Франческе, как только ассасин выпускает ее из опасных объятий. Но она выставляет вперед руку, по случайному стечению обстоятельств упираясь ею мужчине в грудь. Сбитый с толку нарушением планов, Да Винчи медленно, растерянно кивает. Они молчат до тех пор, пока за Аудиторе не закрывается дверь в спальню. 
 Между ними ничего не могло быть. Никогда. Ни при каких обстоятельствах, даже если каналы выйдут из берегов, и Венеция станет второй Атлантидой. И скорее именно по этой причине, чем еще по тысяче и двум, Франческа останавливает поползновения художника помочь. Потому что знает, что это будет для них слишком близко из-за того, что они созданы, чтобы не знать друг друга. Он останавливается, словно впадая в транс, и, Строцци, расслабившись, уверена, что победа осталась за ней, и знающая меч ладонь сползает по ткани сюртука на полдюйма ниже. Но через секунду понимает, как жестоко ошибается. Да Винчи перехватывает руку за тонкое запястье и легко сжимает кисть в своей ладони. Голубые глаза превращаются в две приоткрытые шкатулки с алмазами, и Франческа рада, что увидела их после попытки вырваться. И тамплиерка надеется, что ноги подкашиваются от бурлящего в крови адреналина, а не по какой-то другой, более осязаемой проблеме. 
 Он не теряется, когда она оставляет на платье пару затяжек, сползая по стене, и поэтому подхватывает быстро, не давая ей коснуться каймой платья пола. И за талию обнимает тоже, конечно же, в целях исполнения клятвы Гиппократа, которую никогда не давал. — Вам стоит присесть, signorina. Изумрудный бархат щекочет подушечки пальцев, и он опускает девушку на стул. Она говорит что-то о том, что это — лишнее и что может позаботиться о себе сама. На тонких губах Да Винчи играет улыбка, когда он, стоя в дверном проеме, оборачивается на ее возмущенный взгляд. — Так докажите это, Франческа. — И пожимает плечом. — Встаньте. Когда Леонардо возвращается с кухни с настоем валерианы, она сидит в той же позе, в какой он ее оставил. 
 Она принимает у него бокал с лекарством неохотно, почти делая одолжение, желая оттянуть момент попадания дурманящей смеси в гортань. Он не стоит у нее над душой, следя, как за маленькой девочкой, раскладывая по острой необходимости разномастные листы бумаги на столе в неровные стопки, но Франческа все равно отчего-то чувствует, что он все видит. Поэтому, задержав дыхание, опрокидывает в себя мутную пахнущую медикаментом воду. И Леонардо мгновенно довольно хмыкает где-то там, в другом конце мастерской. Но Строцци уже не уверена в том, что это не галлюцинация. 
 Венецию уже давно поглотила глубокая ночь, но у Да Винчи, часто страдающего бессонницей, находится пара свечей, которые он тут же поджигает, оставляя несколько капель воска на каминном порожке, и Строцци вытягивает шею, следя за его движениями. Они друг другу никто и звать их друг для друга никак, но они не хотят спать, и их не заставляет пойти в постель даже запертое в погребе недоступное вино и закончившиеся открытые темы для разговора. И она впервые получает возможность разглядеть его так хорошо. Леонардо Да Винчи уже давно успел скинуть сюртук, аккуратно положив на него берет, оставшись в плотной хлопковой рубашке, но для нее он по-прежнему слишком высок, хоть сложен изящно, как подобает художнику, и крепко, в самый раз для мужчины немного за тридцать, несмотря на сидячий образ жизнедеятельности. Прямые пшеничные волосы едва касаются плеч, а подбородок и щеки покрывает аккуратная испанка, отводя внимание от пронзительных прозрачных мудрых глаз. Она не хочет его рассматривать. Ей неинтересно забивать голову лишней информацией, но, когда спускается ниже, чувствует досаду от того, что он так не вовремя оборачивается. Но досада быстро сменяется удивлением, когда, смерив ее изучающим взглядом, он в этой практически кромешной тьме, при двух свечах предлагает дорисовать портрет. И она, почему-то, не задумываясь, начинает позировать. 
 Он чувствует себя немного предателем. Потому что, возможно, ошибся, не позволяя Аудиторе нажать чуть сильнее, заливая красной кровью изысканный бархат. Капля красной краски смешалась с зеленой, и Леонардо спешит исправить досадную оплошность, отмечая на ходу, что его глаз, возможно, просто не стерпел бы такое художественное варварство. Но, зачерпывая кистью, казалось, уже полостью вычищенную краску, с ужасом замечает, как по воротнику платья ползет красная полоса. 
 — Francesca, не вертитесь, per favore. Она чувствует, что он раздражен, но не может ничего с собой поделать. Мысли, перепрыгивающие резкими скачками от идеологии к истине, кодексу и морали, заставляли Строцци искать все новые мелкие предметы в комнате, чтобы заострить на них внимание. Поэтому, когда ее положение стало полной противоположностью позе, нужной художнику, Да Винчи не выдержал. Он оказался около нее буквально в два шага и собственным жестом творца схватил, словно загнал в капкан, натурщицу за подбородок, заставляя смотреть на себя. Но отповеди, почему-то не слышно. И единственное, на чем Да Винчи может сосредоточиться, это на зеленом цвете. 
 Между ними ничего не могло быть. Никогда. Ни при каких обстоятельствах, даже если Италия превратится за один единственный день в руины. Не могло быть также, как и между Гермесом и Афиной, братом и другом ассасина и тамплиеркой. Между столкнувшимися на улице мужчиной и женщиной. Но, с научным интересом очертив пальцем нижнюю губу, Леонардо понимал, что все же что-то, черт побери, было. Потому что, увлекая ее в поцелуй, он думал о том, что это, должно быть, преступление — обладать такими губами. 
 А завтра наступит новый день, и он ничего не вспомнит, сотрет произошедшее из памяти. Потому что она — его эксперимент. Ведь самоубеждение — это великая сила. По крайней мере, он надеялся на это… When dreams become true. Qualcosa c’è, ma è difficile Момент истины продолжается недолго, и она мягко отстраняется, улыбаясь. Леонардо чувствует себя маленьким мальчиком, когда инстинктивно тянется за ней. Но одергивает себя раньше, чем девушка успевает высказать свое веское «против» его поползновений. Она не дала ему пощечину, не оттолкнула, но это смущало и без того порозовевшего Да Винчи меньше, чем то, что он остался без малейшего ответа. Она просто позволила. И точка. Франческа смотрит внимательно, но художник уже привык: пристальный взгляд, казалось, был неотъемлемой частью их любой беседы, и если он поначалу напрягался, ожидая подвоха, то сейчас прищурился в ответ на эту лисью улыбку. Прищурился, напрягшись в ожидании подвоха. Che cazzo. Похоже, для вечно собранного Да Винчи испытание неизвестностью становилось не по силам. И маэстро сдерживается, чтобы по-глупому не зажмуриться. — Bene, — наконец изрекает она, и он сначала не понимает, к чему именно это относится. Его последние романтические отношения длились пару часов в борделе Теодоры, куда его приволок Антонио, а там он не слишком тратит время на поцелуи, когда оно стоит пятьдесят флоринов в час. Спина немного ноет от продолжительного нахождения в позе под кодовым названием «в три погибели», но Да Винчи не замечает этого. Не хочет замечать. — Rimanero, messer Leonardo. Уговорили, — и он впервые видит, как она улыбается так открыто. Да Винчи хочется хлопнуть себя ладонью по лбу, но так как Франческе навряд ли такой жест самовыражения пришелся бы по душе, художнику остается только ругаться про себя. У кого что болит, messer Leonardo, — передразнивает он и неожиданно осознает, что она только что сказала. Она. Остается. Rimanera! И он все равно не помнит, в каком бреду успел задать ей подобный вопрос. Или не успел. Si, Ezio. Хотя тот скорее утверждал… Но голубые глаза все равно загораются от расползающегося по телу изобретателя удовлетворения. И она тихо смеется, глядя на реакцию, и, артистично хмурясь, вдруг целует его в щеку, прижимаясь губами на несколько секунд дольше, чем положено при благодарности, к колкой щетине. — Но я не буду спать на полу, — добавляет заговорщическим шепотом. Леонардо чувствует, что теряет где-то голос, и маскирует растерянность истинную за растерянностью ложной, распахивая глаза в ужасе от подобного предположения. — Si, signorina, ни в коем случае! Следуйте за мной, — выходит слишком хрипло и слишком басом, и Да Винчи срывается, немного семенящим шагом направляясь к приоткрытой двери в комнату, смежную с основным помещением мастерской. — Располагайтесь, — и пропускает ее вперед. Тамплиерка, перешагнув низкий порожек, почти сразу же оборачивается к нему с написанным на лице удивлением. — Ma, signore, это же Ваша спальня! No, — начинает протестовать, но Да Винчи останавливает ее поднятой рукой, заставляя замолчать. — Возражения не принимаются. Тем более, я должен быть ближе к сестре, если ей станет хуже. Buona notte, — и закрывает дверь, не давая ей продолжить дискуссию, напоследок слыша лишь тихое «Buona notte» в ответ. 
 На самом деле, Леонардо сильно сомневается, что понадобится Луке. Не прохлаждаться же туда он отправил Аудиторе. Но перед тем, как отправиться в единственную выжившую от потока гостей комнату, где можно было остаться наедине с собой, мужчина устало присаживается на софу, стоящую неподалеку от камина. Переполошенные чувства, до этого несколько лет находившиеся в спячке, нестройными терциями роятся в голове, и Да Винчи откидывается на мягкую спинку. Надо было добраться до кровати. Но тепло, идущее от огня, расслабляет, и художник не замечает, как тяжелеют веки. За окном алел горизонт. И последней мыслью, прежде чем провалиться в крепкую предрассветную полудрему, следует нелепая похвала самого себя о том, что вовремя перестелил принесенные от прачек простыни…