Una Volta in Venezia

Время текло медленно, словно расплавленная сталь, а порой, казалось, и останавливалось вовсе. Все гениальные идеи и светлые мысли заволокло каминной дымкой, лишающей легкие воздуха при одном только маломальском приближении, и Леонардо не оставалось ничего, кроме как смотреть на огонь издалека, устроившись в рабочем кресле. Ленивая госпожа-искусительница покорила, подчинила, сломала, растоптала в пыль, но Да Винчи впервые в жизни не шевелил и пальцем, чтобы распрощаться с всепоглощающей апатией. На бордюрчике камина затрещала угольком мечта и тут же жалобно пискнула и обиженно шикнула, сгинув под едва ли холодным водопадом, нагрянувшим из наполовину полной кружки. Леонардо знал, что раздражает своих сожителей. Нет, не так. Не то чтобы раздражает так сразу, одним своим присутствием и в то же время полнейшим отсутствием в реальности: в отличие от него самого, его единственная сестра и лучший друг понимали, что с ним происходит. Они волновались за него, переживали всем сердцем. А он слишком любил жизнь, чтобы становиться частью полигона Смерти. Он не боялся. Он просто не хотел. И это выводило из себя. Но не было сил даже сжать в кулак руку. 
 Он чувствовал себя ненужной рухлядью, хоть и осознавал умом, что вот она — грань сумасшествия, на белый мел которой он уже ступил краешком ботинка. И нет бы испуганно отпрянуть, брезгливо отряхнуть камзол, поправить сползший берет и судорожно схватиться за кисть; у него скопилось достаточно заказов за прошедшие пару недель, большинство которых даже не близилось к завершению. Но он продолжал смотреть на огонь и почти равнодушно думать о том, что, возможно, так же, как и эти языки пламени — чарующе, завораживающе, — она танцевала на том проклятом карнавале. И сознание лопалось, как переполненная фляга: такая нужная в пути, но такая бесполезная в доме. За спиной слышится противоречивое перешептывание, и Леонардо, учуяв приближение, встает, оборачиваясь. Эцио выглядит почти мальчишкой, практически смущенно, каким, пожалуй, не был и тогда, когда пытался поладить с Лукой. — Fratello, — неловкость великого Аудиторе перед чересчур меланхоличным инженером вызывает легкую улыбку, и Да Винчи почти физически чувствует, как ассасин воодушевляется. — Люди Медичи недавно отловили курьера Борджиа… Я думаю, тебе это будет интересно. Страница Кодекса. Конечно же страница Кодекса. — Ага! Еще одна! Просто замечательно! — во фразе на удивление нет ни капли иронии, ни пуда сарказма, и Эцио еще несколько минут смотрит на вспорхнувшего к столу художника, прежде чем, окликнутый еще одним Да Винчи в этом доме — или, если быть точным, то одной — удалится из поля зрения увлеченного изобретателя. 
 Но Леонардо может контролировать только то, чтобы чернила не капали на надтреснутый от векового существования пергамент. Он видит шифр уже просто так, спустя секунду беглого взгляда: фантазия этого Альтаира была не безгранична. И только получившие завод часы, снова встают, конвульсивно дергая минутной стрелкой. И перед глазами снова — огонь. И время останавливается. 
 Через день, взволнованный отсутствием горящего мыслью художника на собственном пороге временного жилища на пару недель недолгосрочного визита, в дверь вламывается харизматичный и, несмотря на фэнтезийность своей кисти, до неприличия приземленный Алессандро. — Леонардо, мне кажется, или в тебе засел бес бунтарства? Он погрыз твою волю, покусал, бедняжку, и выставил за дверь? Да Винчи, лениво ползая превращенным в часть орудия труда конским волосом по холсту, неожиданно дергается, роняя палитру и, чертыхаясь, поднимает взгляд от пола на вошедшего, открывая рот для церемониального приветствия. И Боттичелли, любуясь в абсолютно пустые глаза друга, присвистывает, не заботясь о приличиях. — Santa Lucia, Da Vinci, — Леонардо непроизвольно фыркает, — последнее время мысли о том, что его сестра — святая посещали его светловолосую голову — но Сандро, увлеченный открытием, не обращает, слава Богу, на этот всплеск эмоций никакого внимания. — Che cosa hanno apocalisse successo durante questa settimana e per questo non so nulla in proposito? И скептично кривится, когда Да Винчи открывает рот, чтобы, прерванный на полу-букве, тут же снова замолкнуть. — И только не говори мне, что ты так расстроен из-за смерти Барбариго! Под пытками Филиппа Красивого не поверю. И Леонардо покорно склоняет голову, улыбаясь запальчивой жизнерадостной ироничности и приглашая старшего друга к столу. — Ты действительно хочешь это услышать? И Алессандро цыкает, усаживаясь в излюбленное кресло изобретателя, готовясь быть терпеливым слушателем. — Желаю слышать все, Леонардо, кроме твоих уверток. И, вздыхая параллельно упорству своего коллеги, Да Винчи садится напротив. 
 Не сказать, что Боттичелли поверил с первых слов во возлюбленную тамплиерку и ее скорейшую гибель, когда дело, пройди хоть еще пару месяцев, могло бы дойти до свадьбы. Он не вникает даже в глубинную суть проблемы, не расспрашивает и даже — о Господи! — не журит. Зато убедительно доказывает, что в методах лечения он радикален. — Basta, fratello, ba-sta! — брови сурово сдвинуты к переносице, и Леонардо становится стыдно за свою эмоциональность под этим взглядом после и так достаточно сухого рассказа. И небо в голубых глазах сталкивается с земными пейзажами в карих, заставляя Гею вспомнить о существовании своего мужа. И на плечо опускается крепкая, широкая ладонь. — Чтобы я не слышал от тебя больше о таких экспериментах. И, вздыхая, художник встает, глядя на растерянного инженера снизу-вверх с высоты своей житейской мудрости. — Vieni su, тебе жизненно необходимо на свежий воздух, — Боттичелли не был бы самим собой, если бы серьезность не умерла под натиском тяги к театральным эффектам. И Алессандро вскидывает руку, словно капитан корабля, вглядывающийся в даль. — Который, mille grazie Grande Canale, на улицах bellissima Venezia не отыскать! И флорентинец Леонардо, не помня сам себя, смеется, глядя в искрящиеся лукавством глаза. Впервые за последнее время. 
 Прогулка заканчивается тем, что босой художник припадает коленями к холодному мрамору в надорванной белой рубахе практически до колен и с закатанной чуть выше щиколотки штаниной. На шее болтается петля, будущая в пору висельнику. Ему не страшно. Он не боится. — … ты достоин Света, — заканчивает магистр у него-над головой, и Леонардо выпрямляется, оглядываясь. Теперь — нет/