Una Volta in Venezia

Утро, непохожее на остальные в течение целых девяти лет, настало в 1497 году, когда в Monteriggioni пришло письмо от Никколо из Флоренции. Мало того, что был обнаружен Савонарола — тот самый монах, выкравший Яблоко. Он захватил власть во Флоренции. Люди говорили, что это за него сделали его проповеди, но у ассасинов сомнений не было — там была причастна Частица Эдема. И в письме говорилось, что Эцио должен был уже как можно скорее отправляться во Флоренцию, пока овладевший властью монах не натворил еще больших бед — городу и так было достаточно того, какой хаос в нем творился. — Я завтра уже должен буду уехать, — заявил Эцио уже вечером. — Во Флоренцию? Уже? — Bella mia, не могу же я все время оставаться здесь. — Нет, я не против — я все прекрасно понимаю. Сыну потом только ты будешь объяснять, почему вот так неожиданно его мама и папа уедут. — Подожди. А кто сказал, что мы едем вместе? — Лучия развернулась от зеркала, около которого причесывалась. — В смысле? — Может, тебе лучше остаться с Тео? Зачем оставлять его одного? Мало ли… — Ты последнее время становишься пессимистом, ты это знаешь? — Я просто беспокоюсь. И тем более, вдруг твои подозрения подтвердятся и выяснится, что ты опять…? — Эцио, даже если это и так! Почему-то на первых месяцах убивать мне ничто не мешало, — женщина громко положила на столик расческу и с шумом задернула окна. — Не хочу лишний раз ставить тебя под удар, — он попытался успокоить ее, подойдя сзади и обнимая плечи. — Эцио, ты не понимаешь? — все так же резко развернулась к нему она. — Ты думаешь, ты тут один зашиваешься эти девять лет без активной деятельности? Я понимаю, что теперь в нашей жизни есть Тео, но даже я уже начинаю по-настоящему скучать по прежней жизни. — А вдруг что-то случится? Я не хочу, чтобы наш сын остался один! — С каких это пор ты стал об этом заботиться? — нервно спросила Лука. — А с каких это пор ты опять стала такой нервной? — почему-то с ухмылкой парировал он. — Я поеду и точка. Хочу поддержать тебя. Помочь. Я не хочу, чтобы ты все делал один — мне хватило твоего рассказа об убийстве Эмилио Барбариго, — Эцио закатил глаза. — Опять ты про это! Ну ты все никак не можешь успокоиться… — Я не могу? — чуть громче прозвучал вопрос. — Эцио, да ты вспомни! До сих пор не понимаю, как Антонио заставил тебя все это делать! Форму ты нам достань, лодку укради, лучников устрани, Эмилио убей, а мы потом над тобой пошутим — отличный план! — Аудиторе устало опустился на кровать. — А твоя тирада по этому поводу с каждым годом становится все короче, — за это она в него кинула подушку, которую успела взять, пока шла от столика к кровати. Знала же, что пригодится. — Я все равно поеду с тобой! — Лучия чуть топнула ногой и легла на кровать, отворачиваясь от мужа. — Похоже, ты действительно опять беременна, — рассмеялся Аудиторе. — Останешься здесь. — Хорошо. — Нет, я сказал, что ты… — решил продолжить Эцио, но вовремя остановился. — Ты согласилась? — Да. — Я внимательно слушаю твои условия, — он знал, что так просто она никогда с ним не соглашается. И она знала, что он понимает. И знала, как его заставить взять ее с собой. — Если я все-таки в положении и если ты меня так бережешь, что не возьмешь с собой во Флоренцию, то можешь в этой спальне ни на что не рассчитывать, — она к нему повернулась и заявила это с абсолютно спокойным лицом, чуть вздернув вверх подбородок, чтобы даже лежа изображать гордую и ставящую ультиматумы женщину. Эцио долго на нее смотрел, перебирая в голове все слова, которые только можно было, и пытаясь сдержаться, чтобы не выдать что-нибудь, что ей не понравится. Вообще, лучше было бы замолчать, но когда он так делал? — В вилле есть несколько гостевых, — широко улыбнулся он, найдя выход из положения. — Я с места не сдвинусь, пока ты не согласишься. — Хорошо, понесу тебя на руках, — Эцио выждал примерно минуту, а потом просто встал с кровати, подходя с другой стороны к жене. — Эцио, нет! — отодвинулась Да Винчи, вооружившись его же подушкой. — А я говорю — да. — Да — я поеду с тобой во Флоренцию? — Да — я тебя поймаю, а потом подумаю, — он присел на кровать на коленях и потянулся к ней. — Тебе меня еще поймать ни разу не удавалось, — Лука соскочила на пол, задорно улыбаясь. — Встань на ковер — простудишься же! А как же наша первая встреча? — Ты меня не поймал, а догадался, куда я прибегу, так что не считается. И попробуй заставь меня! — А ну иди сюда! — Аудиторе перескочил через кровать, пытаясь ее поймать. Но получил лишь кинутую под ноги подушку, смех и топот убегающих в другой конец комнаты ног. — Lucia, aspetta! — А еще мне говорят, что главный ребенок здесь — я, — констатировал факт Тео, сидящий под дверью. 
 Стоит ли говорить, что Лучия все же поехала с Эцио. И не стоило им удивляться, почему Маттео так просто «отпустил» их, словно знал все заранее — он еще получит дополнительную тренировку по уклонению от атак за подслушивание под дверью. В любом случае, факт был в том, что они уехали. Когда им все-таки удалось пробраться за городские ворота, и они уже направлялись к мосту через Арно, Ponte Vecchio, они с каждым шагом все больше поражались тому, насколько изменился этот город. Тяжелей, конечно, было Эцио, Флоренция была его домом до семнадцати лет и сейчас изменилась до неузнаваемости. Везде костры, в страхе перешептывающиеся люди, везде снующие стражники. Для полноты картины пока лишь не хватало знакомых плакатов с изображением пусть и молодого, но Аудиторе. Савонарола был защищен слишком хорошо, чтобы напасть на него так сразу. Слишком много стражников, слишком много последователей, которые, скорей, сожгут на костре, чем просто убьют. Аудиторе пришла в голову идея поднять восстание против Савонаролы, а для этого нужно было убить тех, кто фактически и управлял людскими массами — те, кто обеспечивали их жизнь, а именно священника Понтини, который и произносил главные проповеди, фермера Веноре, который взял на себя флорентийские угодья, врача Раквелли, принуждающего к лечению, кондотьера Тертано, которому Савонарола вручил власть над стражами порядка, художника Мауро, как ни странно, считавшего искусство ненужным и устраивавшего сожжения различных произведений, дворянина Ритретто, державшего в руках казну, и торговца Сантимильо, который в случае неповиновения грозился оставить город без продовольствия. Были известны лишь имена, оставалось только собрать остальную информацию, что Эцио и поручил своей жене. Это было их условие. Она едет, но принимает косвенное участие. Ей большего и не надо было. Главное, что она может его подстраховать, если что-то случится. Пусть только он об этом не особо догадывается. 
 Но Эцио неожиданно поворачивается и останавливает Макиавелли, тихо что-то спрашивая. Лука не слышит. Но видит изменившееся лицо Никколо, искреннее сожаление, и то, как замер ее муж. В ошеломлении. Смотря в одну точку. Она спросила, что случилось, но Хранитель лишь покачал головой, а Эцио тихо пробормотал что-то по время, когда еще не начались гонения на его семью. И тихо повторял, словно убеждая себя: «Наверное, оно и к лучшему. Оно и к лучшему, что мы не увиделись». 
 Наверное, оно и к лучшему. Оно и к лучшему, что мы не увиделись. Когда он вернулся во Флоренцию спустя два года после казни его отца и братьев, он винил за судьбу за то, что у него отняли семью, дом, статус и будущую жену. Но тогда Кристина была просто обручена с другим, потому что Эцио не было рядом. А теперь ее не было вовсе. Когда Савонарола захватил власть в городе, на все богатые семьи были совершены нападения, расхищалось их имущество. А Кристина не смогла оставить своего мужа одного — это такой характер. «Кристину тоже убили. Прямо в их доме», — тихо сказал Никколо. И у Аудиторе появился еще один стимул, чтобы покончить с этим монахом. Потому что первая любовь не забывается. 
 Он потом все расскажет Луке — у него нет секретов. Она не закатит истерику на тему того, что она — не единственная в его сердце. Она просто поддержит — она уже не двадцатилетняя девушка, которая сочла бы нужным обидеться. Потому что Кристина была частью его жизни, которую не отнять. Потому что в итоге кому-то наверху было угодно, чтобы Эцио полюбил Лучию, а Да Винчи полюбила Аудиторе.