Достучаться до миров

Trading Yesterday — For You Only

Не все то — зло, что царствует во тьме. Не все то — тьма, где не бывает света. Не все то — свет, что ярок в тишине. Не бойся тьмы и света, бойся знать ответы. Мария Боталова.

***

      Приглушенное изумрудное свечение рябит перед глазами, которые никак не могут привыкнуть к непроглядной темноте. Хочется протянуть руку и коснуться невесомой дымки, желание это нестерпимо искушает, и Она не в силах отмахнуться от него, настороженно проводит кончиками пальцев по странной субстанции, ощущает, как кожу неприятно пощипывает, надо бы отдернуть ладонь, но любопытство берет вверх. Ирреальная дымка скользит между тонкими пальцами, обволакивает ладонь ощутимой прохладой, и на коже моментально проступают мурашки. Она дрожит. Виной тому, быть может, беспокойство, что зарождается где-то внутри и доставляет немалый дискомфорт, а может банальный холод, который, казалось, пропитал собой насквозь черные, отсыревшие стены. Темнота, разумеется, усугубляет тревогу: — Эвелин… — из глубин коридора эхо доносит приглушенный, зазывающий шепот, который кажется смутно знакомым, но при всем желании невозможно вспомнить, кому он все-таки принадлежит: — Не нужно бояться темноты, сделай шаг… До дрожи манящий голос, казалось, стал ближе, ощущение, что его владелец находится прямо за стеной из зеленоватого тумана, стоит только протянуть руку чуть дальше и…: — Ты веришь мне? — очень хотелось бы знать, кому верить, но Она даже не понимает, кто собственно Она сама? — Ты найдешь все, что всем сердцем желаешь…нужно лишь всего ничего — шаг в темноту. «Тьма — не очень хорошее слово, не думаешь?», — подозрительно замечает внутренний голос. — «А выход из нее есть?» Где-то за спиной в глубинах черных коридоров слышен стук капель, они срываются с заплесневелого потолка и звонко разбиваются о каменный пол: «Знаешь, если впустить в себя тьму, она уже никогда не уйдет». Хочется нервно отмахнуться от навязчивого бурчания скептически настроенного подсознания. Прислушиваться к чарующему шепоту намного приятнее… Она прикрывает глаза, стараясь сконцентрироваться, на волнующем баритоне, и делает шаг, осторожно ступая босыми ступнями по ледяному полу; рука почти до предплечья тонет в изумрудном свете: — Умница, еще немного…доверься мне. Отчаянно хочется узнать, кому принадлежит такой голос, но слова, словно разом вылетели из головы, язык не слушался. Чем глубже Она погружалась в изумрудный туман, тем явственнее за ним проступала темнота, затягивала в себя, что болотная трясина — жадная до чистой человеческой души, ненасытная. Подсознание вопило от негодования, разум яростно бился о черепную коробку, и сама кожа, казалось, брезгливо сжималась, будто слишком долго томилась в ледяной воде. Но Она решительно пробиралась вперед сквозь толщу магической энергии, смиренно ныряя в нее с головой, ощупывала субстанцию, окоченевшими пальцами, отчаянно желая, наконец, почувствовать ответное, возможно, теплое прикосновение. Мир, казалось, складывался из тактильных ощущений и тонул в черноте. Должен же быть где-то выход из этого мрака на свет в тепло… — Ближе… — шепот тягучей пеленой окутал, бьющееся в панике сознание, приглушая, уязвленный безответной реакцией внутренний голос. — Еще ближе, Эвелин. Чувства, обострились до предела, и Она воодушевленная магией голоса, что был уже так близко, едва не возликовала от предвкушения и почти отдалась тьме всем своим существом. Она тянется ладонями навстречу, но никак не может коснуться обладателя призрачного баритона — это сводит с ума. Он отчаянно призывает ее и в то же время никак не может решиться и подпустить к себе. Он будто неживой, придуманный, эфемерный, как и вся эта изумрудная дымка — сгусток, что выскальзывает из рук, стоит только ощутить кончиками пальцев его тепло. Бесплотный призрак, что болезненно желает поддаться ее прикосновениям, но вдруг передумывает и вновь прячется во мрак.       Бледная кожа — оголенный провод — покрывается испариной, а непослушное, словно чужое тело отзывается трепетом, когда Она чувствует присутствие за спиной и ощущает почти болезненное облегчение, когда шею окутывает теплое дыхание: — Ты вся дрожишь… — горячий шепот так близко, щекочет мочку уха, едва ли не обжигает. Она по-прежнему не понимает, кому он принадлежит, и не желает узнавать. Достаточно того, что Он — единственный в этой сырости и мраке сейчас согревает своим дыханием продрогшую спину, накрывает теплыми ладонями озябшие пальцы и разделяет одиночество.       Она сдавленно всхлипывает, когда сухие губы находят пристанище на ее шее, исследуют миллиметры полупрозрачной кожи, не оставляя поцелуев, а едва касаются, и дрожит, чувствуя, как теплота чужих ладоней проникает сквозь тонкую ткань длинной ночной сорочки, а пальцы с силой сдавливают тонкую талию. Ощущения граничат с болью, но Она, не иначе как млеет от эйфории, растворяясь в так необходимом сейчас тепле, и не обращает внимания, на точно кокон, сжимающуюся вокруг тьму. Одна рука прижимает плотнее, и Она чувствует спиной холод металла, но вторая рука тут же заставляет забыть о неприятных ощущениях, скользит выше, задерживаясь на небольшой округлой груди и, наконец, пальцы сдавливают шею; из горла вырывается хрип больше похожий на довольное урчание: — Не отталкивай меня… Она напрягается, будто струна, удивленно распахивая глаза. «Отталкивать? Зачем? Когда так тепло и хорошо, разве имеет значение что-то другое?» — Я хочу, чтобы ты следовала за мной. «Куда угодно, хоть в самое пекло…только не отпускай, кто бы ты ни был… Господи, как темно и тепло». Пекло, казалось, сейчас разгорается прямо здесь: она чувствует, как закипает кровь под кожей, прикрывает глаза, откидывая голову на чужое плечо, и губы самовольно растягиваются в сумасшедшей улыбке. Все вопросы отпадают сами собой, и даже тьма, кажется, наполняется электрическими импульсами, когда острый язык начинает очерчивать замысловатые узоры на шее, Она слышит низкий смешок и ощущает, как волоски на теле встают дыбом. Страшно — не то слово! — как страшно. Первобытный ужас завладевает всем существом, но Она резко разворачивается, лишь на секунду высвобождаясь из плена обжигающих рук, моментально чувствуя, пробирающий до костей холод, и заглядывает в глаза своему страху, позволяя окончательно и бесповоротно захватить ее. Захлебываясь в магической зелени, Она уже не в силах совладать с собой и трагично осознает, что безнадежно пропала…       Лопатки с глухим ударом впечатывает во влажную стену, и Она шумно выдыхает, приоткрывая рот, который тут же накрывают требовательные сухие губы, не медля ни секунды, прохладный язык касается кромки нёба, принуждая на ответную реакцию. В голове абсолютная, пугающая пустота. Нет ни растерянности, ни удивления, только чувство безмолвной покорности наполняет сердце до краев, и Она безнадежно капитулирует, руки безвольно свисают вдоль тела, а онемевшие губы покорно отвечают на ласку.       Ступни отрываются от каменного пола, спина скользит по стене вверх, а длинные пальцы исступленно сжимают кожу на оголенных бедрах — немой приказ, и Она послушно обхватывает ногами подтянутый торс, машинально прижимается еще ближе, содрогаясь от сырости, что пропитывает насквозь ткань сорочки между лопатками. Припухшие губы все поддаются жарким пыткам, осатаневший внутренний голос по-прежнему ни на секунду не замолкает, а Она может думать, только о горящей, словно вечный пламень зелени глаз, что ярким пятном выделяется, среди окружающей черноты.       Когда Он одной рукой поднимает сорочку выше на талию, обнажая сокровенное пространство бледной кожи, Она нетерпеливо поджимает губы и цепляется руками за изумрудную ткань, кажется, плаща за широкими плечами, сжимает в пальцах, так что они белеют от напряжения: — Ты более не будешь свободна, Эвелин, — хриплый шепот окончательно заглушает, отчаявшийся зов внутреннего голоса, завитки черных как ночь волос ласково щекочут ключицы. — Человек свободен, лишь, когда ни от кого не зависит, а ты будешь: отчаянно и безнадежно, и зависимость эта рано или поздно уничтожит тебя… Она широко распахивает глаза и в немом крике устремляет взгляд ввысь, чувствуя, как горячая ладонь скользит по внутренней стороне бедра, еще мгновение и палец беспощадно проникает внутрь, а за ним почти сразу второй. Отчаянно хочется кричать, но кто-то словно отнял голос, а вместе с ним и весь кислород в легких: — Ты будешь задыхаться, — горячо выдыхает Он, зарываясь в распущенные локоны. — Делать все, что противоречит твоему существу, даже не осознавая этого, а когда ясность, наконец, постигнет тебя, просто сгоришь… Он дарует секундное отступление, и она, наконец, может полноценно вдохнуть, а затем пальцы вновь без предупреждения вторгаются внутрь: — А я буду рядом, чтобы помочь тебе восстать из пепла, и ты снова и снова будешь страдать от своей болезненной зависимости и одновременно упиваться ей. Она всхлипывает, чувствуя болезненный спазм внизу живота, и вновь начинает дрожать: — Ты никогда не найдешь в себе столько мужества, чтобы отвергнуть меня, потому что уже самозабвенно пустила в себя тьму, опрометчиво позволила накрыть тебя с головой и теперь уже не сможешь жить иначе. Она прогибается в пояснице, вновь припадая спиной к промерзлой стене, жар становится нестерпимым, кожа, казалось, плавится, и эта пытка становится бесконечной: — Тьма — отныне часть тебя, Эвелин, как и я… Зубы прикусывают кожу на шее, и Она, слышит крик, не сразу понимая, что он вырывается из собственного рта, зажмуривается до боли… А когда открывает глаза, видит перед собой только потолок из белого камня с лепниной, покрытый серебристым светом полной луны, что любопытно заглядывает в настежь распахнутое окно.       Самина резко садится на заправленной постели, зарывается ледяными пальцами в волосы, взлохмачивая неразобранную прическу, и отчаянно втягивает в себя нагретый ночной духотой воздух; несколько выбившихся прядок отвратительно прилипли к лицу. Кровь шумит в ушах, никак не удается сфокусировать взгляд, и от этого сознание затуманивается, а тошнота подкатывает к горлу. Девушка скидывает ноги с кровати и обхватывает голову руками, стараясь медленно вдыхать и выдыхать, но желудок предательски сводит, и она, соскочив с кровати, быстрыми шагами подходит к окну, переваливается через подоконник, умоляя неприятные спазмы отступить. Воздуха по-прежнему отчаянно не хватает, и Самина, сообразив, дрожащими пальцами рывками расшнуровывает, осточертевший корсет. Обнаженную влажную спину обдает ночной прохладой, и девушка обессиленно наклоняется на каменный подоконник, прижимая холодную ладонь ко лбу.       Судя по всему, хорошо погулявшая гостья, вернувшись после праздника в полубессознательном состоянии, не удосужилась даже снять платье и уснула одетая. Кажется, до покоев она пришла вместе с Сиф…       Самина поспешно отогнала непрошеные мысли, что подсовывали красочные картинки сегодняшнего вечера. Девушка застонала, надавливая пальцами на глаза, воистину осознавая, что значит: «попойка с вакханалией по-Асгардски». Теперь стало жутко неудобно, но чуть ранее — на празднике, она могла думать только о скором возвращении «домой», потерянных во времени родителях и зеленых глазах, что весь вечер прожигали дыру в спине. Многообещающее «увидимся в полночь, принцесса…», растворилось в ворохе событий последних месяцев жизни, и Самина просто сдалась, отдаваясь воле собственных негативных эмоций. Больше всего этим вечером хотелось забыться и хотя бы несколько часов не думать о балагане, что шквальным ветром снес былую спокойную и размеренную жизнь. Но, несмотря на все это, сейчас мучила совесть.       Девушка выпрямилась, поддерживая платье под грудью, затем выдохнула и отпустила его. Ткань, мягко прошелестев в воздухе, упала под ноги, и Самина перешагнула наряд, на ходу расправляя по телу нижнюю комбинацию. Заметив кувшин с водой на столике, она поспешила к нему и, не удосужившись даже налить в отдельную чашку, припала пересохшими губами.       Внезапно в голове сами собой вспыхнули отголоски, уже тающего в сознании сна, да так ярко, что девушка захлебнулась и громко закашлялась. Поставив кувшин обратно, она с силой сжала пальцами край столика, вновь ощущая, подступающую дурноту. Дыхание опять стало прерывистым, кровь ударила в голову, а тело, будто имея собственную волю, отозвалось болезненной судорогой. Самина, просверливая стеклянными глазами поверхность стола, будто зачарованная коснулась пальцами шеи, где до сих пор, будто зудела кожа от метки, оставленной чужими зубами: — Какого черта? — собственный надломленный голос кажется чужим. Девушка потирает виски кончиками пальцев. Думать о том, что может означать подобное сновидение: явное предостережение здравого смысла, или подсказки скептически настроенного подсознания — невыносимо. Но стоит только на миг позволить мыслям о горячих прикосновениях, да исступленно терзающих ее сухих губах завладеть головой, как здравый смысл, внутренний голос, предчувствие моментально затихают. Фантазия разыгрывается мгновенно, не поддается контролю, и будто наяву рисует в воздухе чуть приоткрытые губы, а в голове язвит пресловутое: «ты очень громко думаешь…»       От ужаса перехватывает дыхание, и Самина хватает себя за запястье, рывком задирает кружевной рукав комбинации и тут же ощущает, как земля уходит из-под ног от чувства облегчения. Не помня себя от эйфории, обводит глазами покои и находит, сияющий в лунном свете браслет, одиноко лежащим на прикроватной тумбе. » — Надо же…корсет не сняла, а треклятое украшение успела». По позвоночнику пробегает холодок от мыслей, что он мог услышать, о чем она сейчас думает, а хуже того, увидеть, что за сновидение посетило ее этим вечером. Подобные сны — это, конечно же, чересчур, и объяснения им Самина искать больше не желала: — Вот же зеленоглазый демон… — раздраженно бурчит она, закатывая глаза, и падает на постель, абсолютно обессилев.       В голове совершенно не укладывается, как он умудрился так быстро завладеть ее разумом, возможно, объяснение кроется в общем прошлом, которое девушка хоть и не помнит, но оно все же живет где-то глубоко в памяти, надо всего лишь копнуть глубже. Как ни странно, но одинокий Бог — единственный в мириадах галактик, кто по-настоящему понимает ее и может на многое раскрыть глаза.       Словно в противовес услужливый внутренний голос бархатным баритоном спешит напомнить: » — Человек свободен, лишь, когда ни от кого не зависит, а ты будешь: отчаянно и безнадежно, Эвелин, и зависимость эта рано или поздно уничтожит тебя…» Самина скривила губы и, потянувшись, зацепила пальцами тонкий серебряный браслет, нахмурившись, покрутила перед глазами. Тонкое изящное плетение блеснуло в полумраке, и к собственному удивлению девушка ощутила, как по подушечкам пальцев начало распространяться едва ощутимое покалывание: « — Может, откроешь?» Она едва не лишилась чувств, от внезапно возникшего в голове низкого голоса. Почти задыхаясь от волнения, соскочила с кровати, машинально хватая со спинки стула золотистый халат, любезно оставленный служанкой, и неуверенно подошла к резной двери, наклоняясь на нее ладонями и прислушиваясь. Тишина, казалось, оглушала. Самина поджала губы, еще несколько секунд собираясь с мыслями, и выдохнув, открыла дверь в покои.       Локи, как всегда, словно каменное изваяние стоял, непринужденно облокотившись на мраморную колонну. На бесстрастном лице обыкновенно равнодушная маска. Девушка едва не задрожала, когда изумрудный взгляд хмуро скользнул по ее лицу: — Я вроде просил тебя не снимать подарок, — голос — колотый лед. Самина все-таки мелко дрожала: — Прости, не хочу двадцать четыре часа в сутки делиться с тобой своими мыслями, — собственный неуверенный тон выдавал с потрохами. Она машинально заправила непослушную прядь волос за ухо и незаметно спрятала украшение в карман халата. Трикстер прищурил глаза и, оттолкнувшись от колонны, подошел ближе, а девушка внутренне сжалась, понимая, насколько неприглядно сейчас выглядит. — Хорошо погуляла? Самина нахмурилась и сжала зубы, распознавая, плохо-скрываемый упрек: — Вполне. Уже полночь? — Почти. Впустишь меня? — Если оставишь в коридоре свой осуждающий тон, я уже не маленькая девочка. Локи примирительно поднял руки и подошел еще ближе. В его холодных глазах, наконец, проскользнул озорной огонек: — Я бы не был так уверен. — Ты всегда был таким несносным созданием? Как я только с тобой общалась? — Самина скрестила руки на груди, с вызовом поднимая подбородок, и отчаянно надеясь, что трикстер не заметит, как она дрожит от его близости. — Спишу эту ошибку молодости на свою детскую наивность… Локи обезоруживающе улыбнулся, окончательно перечеркивая расстояние между ними, смотрел сверху вниз и явно упивался своим превосходством. Все он заметил. Самина отступила назад, коротко бросая: — Заходи… — и торопливо спрятала глаза, делая вид, что заинтересовалась гобеленом на стене. Бог сделал шаг, проверяя, исчезла ли защитная преграда и, убедившись, что ничего больше не мешает, по-кошачьи зашел в покои. В голове сами собой возникли отголоски сна, и Самина, отчаянно сжимая в кулаке браслет, старалась, думать о чем угодно, только не о Боге обмана, что сейчас лениво устраивался на софе, вытягивая закованные кисти. — Итак… — она первая нарушила молчание. — Итак, — вкрадчиво повторил трикстер, удобно растянувшись, и поднял на девушку прищуренные глаза. Самина чувствовала, как начинала закипать. Да, в конце концов, он же сам пришел к ней посреди ночи, что за игры?..       Локи, казалось, видел огонь, что сейчас разгонял кровь девушки, и складывалось ощущение, что именно этого состояния он и добивался. Нетерпение смертной играло на руку. — Каков план? — Я люблю импровизировать. Самина опустилась на край постели, нервно посматривая на ночного гостя и, плотнее запахивая полы халата. — А мне, что прикажешь делать? Трикстер обнажил зубы, и улыбка эта не означала ничего хорошего. Он сделал длинными пальцами незначительное движение, и Самина внезапно ощутила, как в горле пересыхает. Девушка медленно выдохнула, стараясь не концентрировать внимание на его руках. В воздухе тем временем сверкнуло несколько изумрудных искр, и изящные пальцы сомкнулись на желтоватом пергаменте. — Для тебя, принцесса, я списочек набросал. — Я уже должна начинать бояться? — Самина даже нетерпеливо вытянулась, с интересом осматривая пергамент, что Лафейсон сейчас заботливо разворачивал у себя в руках. — Это всего лишь перечень нужных нам книг, — отмахнулся он. — Нам? — девушка с ухмылкой выгнула бровь. Трикстер угрюмо покосился на нее и повел плечом: — Нам, дорогуша, как только я освобожусь от осточертевших оков, и ты получишь свой кусочек счастья. Самина фыркнула, поднимаясь с кровати, подошла к Богу и забрала из его рук пергамент, стараясь не касаться пальцев: — Счастьем будет, если меня не убьет молнией твой брат, когда узнает, что я помогаю тебе сбежать в обмен на нужную мне информацию. — Тор мне не брат. Самина широко распахнув глаза, посмотрела на Локи, пытаясь по его лицу понять, говорит ли сейчас за него злость на весь мир, или проблемы, к сожалению, не заканчиваются тяжелым детством в тени старшего брата и обидами на родителей, а имеют куда более глубокие корни. Но лицо трикстера — меланхоличная маска неисправимого циника, опять. Бог с наигранным безразличием пожимает плечами и буднично выдает: — Я приемный. Ясно. Самина понимающе кивает, отчего-то ни капли не удивляясь. Что же, на такие заявления обычно нечего сказать. Разберемся со всем походу пьесы.       Она, убедившись, что Локи больше не собирается развивать щекотливую тему, бегло изучила глазами список. На пергаменте были торопливо выведены несколько замысловатых названий и их перевод. Девушка подняла заинтересованный взгляд на расслабленного трикстера, что прикрыв глаза, откинул голову на подлокотник. Лицо его казалось мертвенно-бледным в серебристом лунном свете и слишком усталым, а острые скулы делали аристократичные черты слишком агрессивными. — Боги и писать умеют по-английски? — Боги умеют все, — мрачно заключил он. Самина пожевала губу, озабоченно осматривая металлические оковы, из-под которых вновь проглядывали, сочащиеся кровью раны. — Локи… — тихо позвала она, поднимая глаза на изможденное лицо. — Что? — В гостевых комнатах есть аптечка? Трикстер приоткрыл один глаз и повернул голову в сторону девушки. — Ну, лекарства…мази? — нетерпеливо добавила она, вопросительно глядя на Бога. — У тебя что-то болит? — вопрос прозвучал апатично, но сердце девушки все равно против воли совершило кульбит. — Просто скажи, где? Он озадаченно нахмурился и кивнул на прикроватные тумбы: — Полагаю, там же, где и в покоях у знати… Самина кивнула и, припрятав пергамент со списком в тот же карман, где покоился браслет, присела у выдвижных ящиков. Немного порывшись, она, наконец, наткнулась на шкатулку с колбочками, наполненными разноцветными мазями и ароматными жидкостями, на которых — разумеется! — не было инструкции по применению. Решительно сомневаясь в своих действиях, она все-таки выудила шкатулку и вернулась к Локи. Он, почти не моргая, наблюдал за растерянной девушкой, а когда она присела совсем рядом, коснувшись бедром его ноги, ощутимо вздрогнул и машинально вжался в спинку софы: — Вытяни руки, пожалуйста. Трикстер брезгливо посмотрел на шкатулку с лекарствами: — Что ты задумала? Самина едва не закатила глаза от раздражения, но сдержавшись, спокойно, как только могла, выдохнула: — Помочь тебе я задумала, Локи, будь добр, подскажи мне, что из этого неземного добра можно использовать при обработке ран? — Само заживет… — пренебрежительно буркнул он, чувствуя себя донельзя неуютно от такой близости. — Ты ведешь себя как маленький мальчик, — мстительно улыбнулась девушка, отмечая, как Трикстер едва ли не ерзает, в надежде увеличить дистанцию. — Что ты себе позволяешь, смертная?.. Самина выжидающе посмотрела на него, давая понять, что она не отступится. Локи закатил глаза и посмотрел на шкатулку. — Флакон с голубой жидкостью — это что-то вроде вашего Мидгардского анестетика, а с фиолетовой — обладает антибактериальными свойствами. — То-то же, — девушка выудила обе колбочки, капнула несколько капель себе на руки из фиолетового пузырька, тщательно растирая, и принялась колдовать над ранами.       Локи вновь вздрогнул, когда холодные женские пальцы коснулись его запястий, отодвигая наручники немного выше, но быстро взял себя в руки, концентрируясь на лице девушки. — В этом нет особого смысла, пока оковы будут на мне… — хрипло заметил он, отмечая, как она закусывает нижнюю губу и морщит лоб, когда на чем-то сосредоточена. — Завтра я займусь этим, как только отделаюсь от обязательного завтрака в компании твоих родственничков, — Самина аккуратно сдвинула наручники еще выше, осматривая тонкую бледную кожу и непроизвольно сглотнула, слишком долго задерживаясь большим пальцем, на линии выпуклых голубоватых вен. — Нужно торопиться, кто знает, когда Один решит сплавить меня домой. Она бросила быстрый взгляд на лицо трикстера, надеясь прочитать на нем хоть что-нибудь, но Бог обмана как никто умел скрывать свои чувства, если они у него, конечно, были… — Локи, что будет со мной, когда Тор и Один все поймут? — Ничего, мы же сбежим, а за пределами Асгарда я укрою нас даже от взгляда Хеймдалля. — Но… как мы сбежим? — Самина замерла, сжимая пальцами его запястье, отмечая, какое холодное оно на самом деле. — Тебе из замка без конвоя выход заказан. Бог оскалился, и вновь эта отталкивающая, безумная ухмылка заставила девушку напрячься. — Как только я верну себе свою силу, меня будет не так просто остановить бестолковыми эйнхериями. — Расскажи мне, прошу, я должна знать, чего ожидать, — Самина почти умоляюще смотрела, в сверкающие изумрудные глаза. Локи прищурился, неосознанно подаваясь вперед: — Доверься мне, принцесса, я обещаю, ты в безопасности со мной, только поверь мне… и в меня. Самина ощутила на губах его прохладное дыхание, нос защекотал терпкий запах, и она, кажется, забыв, как дышать, безропотно кивнула, погибая в зелени глаз, чувствуя, как сердце болезненно ускоряется в грудной клетке, а колени, скрытые позолоченной тканью халата, начинают предательски дрожать. И она верила: беспрекословно, безвольно, стоило только падшему принцу вот так доверительно заглянуть в глаза, и девушка готова была начать совершать жертвоприношения в честь Бога обмана — и как же это пугало…       Локи вновь откинулся на подлокотник, принимая свой привычный вид, и она едва не застонала от разочарования, сжимая исступленно флаконы с мазями: — Тебе нужно поспать, смертная, — трикстер игриво выгибает бровь. — Выглядишь скверно, гулянки в компании будущего царя не идут тебе на пользу. Он коварно улыбнулся и, выпрямляясь, внезапно нырнул рукой в карман ее халата, ловко выуживая серебряное украшение. Мгновение и браслет уже поблескивал на запястье девушки так же, как оковы на его руках. — Сколько мне еще раз нужно повторить одно и то же? Пока он покоится на твоей руке, я буду рядом, не снимай его, это приказ. Самина хотела возмутиться, но лишь отстраненно кивнула, кажется, уже привыкая к этому жесту, поднялась на ноги и отошла на приличное расстояние. — Спокойной ночи, Локи…       Девушка даже не обернулась, когда услышала легкие шаги по ковру в сторону двери, не оглянулась, когда дверь в покои мягко распахнулась, выпуская в темноту дворцовых коридоров ее ночного гостя, и позволила себе спокойно выдохнуть и повернуться только тогда, когда ночная тишина начала давить на уши. Она задыхаясь, прижала руку с украшением к груди, и опустилась на кровать в надежде, как можно скорее, забыться мертвым сном, желательно, больше без видений.       Но сон никак не приходил, вместо него возвращался неконтролируемый животный страх, а в голове, словно дождавшись ее одиночества, вновь пробудился насмешливый хрипловатый голос: » — Ты будешь задыхаться, делать все, что противоречит твоему существу, даже не осознавая этого, а когда ясность, наконец, постигнет тебя, просто сгоришь…а я буду рядом».