Достучаться до миров

Bring Me The Horizon — Hospital For Souls

      Великая княгиня возвращалась в свои покои морально опустошенной и растерянной от собственного оцепенения. Такого не было, пожалуй… никогда. Устало присела, на самый край аккуратно заправленной постели, и опустила остекленевший взгляд на застланный коврами пол. Она не понимала, как себя вести, будучи абсолютно беспомощной. Дарованное судьбой могущество, вдруг показалось какой-то нелепой шуткой, не смешным анекдотом, в котором она со всей своей безграничной властью, наивными намерениями, воссоздать лучший и прекрасный мир, помочь всем и каждому, вдруг оказалась совершенно бесполезной. Заложница своего бессилия.       В спальне мягкий полумрак. Покои освещались лишь теплым светом магических сфер, что парили под самым потолком. Такие же были в Асгарде, и здесь остались после бывшего правителя. Эвелин рассеянно провела рукой по воздуху, и свет стал чуть ярче. Вечер стучал в окна, сумеречная тьма с улицы лениво наползала на каменные подоконники из, как всегда, настежь открытых рам.       Княгиня задумчиво подцепила ноготком браслет на запястье и неуверенно позвала: — Локи… Ответа ожидаемо не последовало. Она знала, что его здесь нет, просто хотела скрасить удушающую тишину. Заполнить помещение хотя бы собственным голосом, чтобы воссоздать иллюзию присутствия, заглушить страх, что в полном одиночестве разрастался в геометрической прогрессии. Пальцы пробежались по серебряному плетению — неприятно холодному. Ничего. Тишина оглушала. Хотелось зажать уши и от души проораться. «Где ты? Почему я тебя не чувствую?..» Казалось, ответ лежал на самой поверхности, но так хотелось нырнуть глубже, чтобы найти другой — не пугающий так, что становилось трудно дышать. Возможно, наивный, несуразный, простой, к примеру: я на Земле, пошел проверить двойника, или в стриптиз клубе, почему бы и нет?.. «Проклятье, прошу тебя, появись из воздуха прямо сейчас, опровергни все то, что я себе надумала… пожалуйста, Локи, прямо сейчас!» Скрылся. И, наверняка, делал это каждый раз, как исчезал, просто даже мыслей не было проверить — верила, как всегда. » — Зима уже началась, княгиня, Рагнарёк, судя по пророчеству, наступит через три года, какова вероятность, что за это время ничего не случится, как считаешь?.. — Нарушил звенящую тишину в голове низкий бас громовержца». Нет, нет, нет, все что угодно: война с Асгардом, народные восстания, дворцовый переворот, конец света, но только не это! «Я придушу тебя, несмотря на обещание этого никогда не делать, если ты сейчас не явишься и не скажешь, что ты здесь не причем, проклятое божество!»       Эвелин обхватила голову руками, нервно покачиваясь на кровати. Страх впитывался под кожу, заполнял каждый закуток, почему-то замерзшего, в, казалось бы, теплых покоях организма. Княгиня рвано дышала, а сердце бешено билось где-то в горле, и все эти симптомы грозили вот-вот перерасти в настоящую истерику. Неужели все не может быть обычным, простым, человеческим? Неужели не может быть спокойным и правильным? А было бы, останься она в Мидгарде?.. Скорее всего — нет. События, что шли последовательно одно за другим, сплетались в извилистые нити судьбы, так или иначе, привели бы ее сюда. Она — не человек, и связалась не с людьми, а значит, все никогда не будет привычно, спокойно и правильно. Смириться с этим, проглотить, вживить в мозг, стать сильнее, стать равной. Слабой быть больше никак нельзя. Не с таким титулом. Не в этом дворце. Не в объятиях Бога коварства. Хватит.       Парадоксально, но только собственная упертость до сих пор позволяла удерживаться на ногах, сохраняя, жалкие остатки гордости, что помогали, не разревется, словно ребенок, и желание подтвердить, что она тоже Богиня. И не потому что так когда-то сказал Локи, а просто потому что себе это доказать до безумия хотелось, потому что тысячу лет была никем. Больше она мириться с этим не собиралась.       Эвелин выпрямила спину, до тянущей боли сводя лопатки, и решительно посмотрела перед собой. Тело перетряхивает, потому что она оказывается больше не одна в покоях. — Привет, сестренка. До кровавой агонии знакомая ухмылка крошит сердце в песок. Княгиня каменеет, но казалось бы, приклеенная к лицу надменная маска дает трещину. — Ты… — голос подводит следом, хрипотцой выдавая истинные эмоции. — Давно не виделись, — Фрейр нахмурился, с живым интересом осматривая княгиню, и качнул головой. — Прошло больше тысячи лет, а ты все еще не терпишь корсеты. — Отмена ношения этих удавок — было моим первым приказом, — ледяным тоном ответила Эвелин и поднялась на ноги, оглядывая гостя в ответ. — Милое платье… братик. Фрейр усмехнулся, бегло очертил взглядом покои, а затем медленно подошёл к окну. Его движения казались слишком странными для живого существа: нечеткими, силуэт был будто размыт в воздухе, и осознание происходящего заставило княгиню удивленно вскинуть брови. — Двойник?.. Владыка альвов вновь растянул губы в кривоватой улыбке, прищурился, глядя на заходящее светило. — Я вовремя, — тихо сказал он, будто для себя. — Нет ни в одном из девяти миров таких красивых закатов как в Ванахейме… — Пришел на закат полюбоваться? — Эвелин настороженно сделала шаг ближе к выходу, чувствуя себя у кровати, как в западне. — Неужели в Лессальвхейме вид из окна хуже? — Ты злишься, — равнодушно делает вывод Фрейр. — Конечно, злишься… — Полагаешь, не на что? — Полагаю, дело не только в моем отречении от престола, — он обернулся и заглянул прямо в глаза с такой… нежностью?.. Княгиня захлебнулась гневом. — Тебе все равно на этих людей, милая сестренка, — он пожал плечами и продолжил таким тоном, будто вел беседу с непутевым подростком, что заявлял, будто он уже достаточно взрослый. — Тебе все равно на трон… ты его никогда не хотела. — Зато ты мечтал о нем, а потом оставил свой народ умирать в бесконечных гражданских войнах, — выплюнула Эвелин, яростно сжимая кулаки. — Достойного же правителя растили во благо королевства. Даровали магические знания тому, кому они в итоге оказались не нужны. — Не скажи… — владыка приглушенно рассмеялся, полностью оборачиваясь к княгине. — Думаешь, альвы доверили бы свои владения, кому попало? — Думаю, ты оказался слишком слаб, чтобы вернуться в руины своего дома и восстановить их, а потому остался прятаться в мире, в котором укрыться от всего проще простого. — В этом ты права, — он нахмурился, закусывая аккуратную губу, кивнул. — Я был слаб и раздавлен потерей своей семьи. — Пронзительный темный взгляд скользнул по белому как мел лицу девушки. — Их вырезали на моих глазах, а когда принялись за меня, появились альвы, эти чудесные создания всегда заявляются вовремя, тебе ли не знать, милая. Владыка шагнул вперед, Эвелин отступила назад, вжимаясь лопатками в холодный металл двери, надрывно выдохнула: — Так что же ты не отомстил, будучи правителем этих чудесных созданий? Почему не вернулся, имея за спиной сильную магическую армию? — Месть… — протянул Фрейр, будто смакуя само слово. — В этом нет никакой мудрости и смысла тоже нет, сестренка, местью мертвых не воскрешают. Тем более, асгардцы неплохо справились в итоге, ётуны пали… Он наклонил голову на бок, отчего иллюзорное тело его пошло рябью: — Не суди меня, милая, ты не знаешь, что мне пришлось пережить, в конце концов, — нехорошая улыбка скривила его губы. — Не я, бросив свою семью, бежал под ручку с асгардским царевичем… я был с ними до последнего. Эвелин всхлипнула, а наигранная равнодушная маска, что все это время шла глубокими трещинами, но сдерживала внутренний крик, рассыпалась в прах, представляя княгиню во всей красе. Шквал боли сдавил грудную клетку, заставляя, зажмуриться, в глазах закипели злые слезы, но она сжала челюсти и посмотрела на своего старшего брата, который, не прилагая особых усилий, попал прямо в цель, в самое больное. — Я была ребенком… — злостно выдавила она, глядя на размытый силуэт перед собой. — Но я вернулась и сделала это бы раньше, не будучи в беспамятстве больше тысячи лет!.. — Ты так умело врешь сама себе… — опасно прищурился Фрейр и ядовито хмыкнул. — Но мы оба знаем правду, малышка, ты здесь не ради своего наследия. — Его слова звучат как приговор, и каждое остается незаживающим рубцом глубоко в душе. — Тебе просто больше некуда податься. У тебя ничего нет. Ты — незаконная княгиня, что села на трон, перепрыгнув через голову истинного наследника, с помощью беглого Бога обмана. В тебе лишь зависть к тому, кого с рождения готовили к трону, обучали магии и азам управления, а что можешь ты без своего продажного помощника?.. Впрочем, даже он предаст тебя, едва выпадет выгодная сделка… Он подошел совсем близко, посмотрел сверху вниз, склонив голову на бок. — Бедная, маленькая девочка, — прошептал с издевкой, пытаясь, коснуться темных волос, но длинные пальцы прошли сквозь пряди. — Уже выросла, а, по-прежнему, живешь в своих фантазиях о принце и замужестве по любви, как недальновидно… — Чего ты хочешь? — процедила княгиня сквозь зубы, резко отворачиваясь от эфемерного касания. — Трон?! Иди ты знаешь куда, брат, я вернула наше наследие, пока ты прохлаждался в волшебном мирке, я восстанавливаю былой Ванахейм, и мне безоговорочно верит народ, которому я вернула свободу и независимость, а о тебе они более даже слышать не желают! Быть может, когда-то давно мне все это было чуждо, и я хотела лишь справедливости и равноправия между нами, но сейчас… — Эвелин качнула головой, растягивая рот в некрасивой усмешке, скрывая, дрожащие губы. — Сейчас все изменилось, я изменилась, и даже несправедливые законы наших предков. Люди больше не примут истинного наследника, что бросил их в трудном положении, только потому, что так некогда велел закон. Это мой народ, Фрейр, мой. И, к слову, если ты не заметил, у моих комнат даже охраны нет, потому что она мне не нужна, — она подняла руку, слегка сжимая пальцы. — Так что, убирайся в свое радужное королевство, пока я не показала тебе, кто я на самом деле такая, поверь, ты не захочешь этого испытывать. Владыка вдруг звонко рассмеялся, и от этого громкого мелодичного смеха, Эвелин в мгновение ока растеряла всю спесь. — Глупая, сестрица, — он отступил на несколько шагов, продолжая, оглядывать княгиню нравоучительным взором темным глаз. — Тебе подвластна лишь одна из стихий, а я научился приручать сразу три. Твоя сила ничто против меня, милая, — его лицо вдруг смягчилось, а губы вновь растянулись в дружелюбной улыбке. — Закон здесь не причем, малышка, все дело в силе, что дана истинному наследнику престола, защитнику и спасителю своего народа. И твои люди это знают, как знают и то, что твоей силы недостаточно, чтобы защитить целый мир. Подумай, сестренка, зачем нам ссориться? Мы можем вместе объединить два мира, стать равными самому Асгарду! — Что же ты тогда не защитил его, а прятался?.. — яростно прошипела княгиня. — Боялся Одина? — Боялся прошлого, — честно признался Фрейр, поморщившись. — Слишком болезненными были воспоминания об этом месте… Эвелин замотала головой, чувствуя, как в грудной клетке гулко шумит собственное сердце, его ритм пульсирует в висках, отдаваясь болезненными прострелами. Она опустила руки по швам, расслабила кисти рук, понимая, что, несмотря на всю ненависть и обиду, она никогда не сможет причинить вред собственному брату. Даже его бестелесной копии. — Я понимаю тебя, — выжала она из себя, ощущая, как щеки обожгла соленая влага. — Тебе было в тысячу раз больнее, Фрейр, потому что я узнала о смерти родителей только сейчас, я не видела этого, а тебе пришлось пережить такое, будучи ребенком, я понимаю, правда. Княгиня совсем по-детски всхлипнула и зажмурилась, потому что плакать больше было не стыдно. Не сейчас. Не в такой ситуации. Не тогда, когда брат оказывается прав во всем. Она подняла остекленевший взгляд, и столкнулась с зеркальным — болезненным, извиняющимся, и продолжила говорить тихо, смиренно: — Но я не отдам тебе трон, брат, все изменилось слишком сильно, и уже ничего не будет как прежде. Я чувствую ответственность за этих людей, они верят мне, потому что я вернула им покой, и ты прав: в детстве мне не нужен был трон, но я не понимала сути правления, для меня все это было чуждым. Я лишь хотела идти с тобой рука об руку, вместе учиться магии, вместе управлять королевством, но меня не ставили ни во что. И я больше не допущу этого… Фрейр опустил уставшие глаза и покачал головой, а Эвелин вымученно улыбнулась, делая неуверенный шаг к старшему брату. — Не нужно усложнять все, нам обоим досталось. Поверь, в тысячелетнем беспамятстве нет ничего хорошего, в моей голове полная каша, события накладываются одно на другое, и это порой сводит с ума. И меняться, Фрейр, меняться — это невероятно трудно!.. Потому что я веками была просто человеком, но теперь моя сила растет с каждым днем, я учусь новому, и смогу защитить наш народ, если будет такая необходимость. Я готова объединить миры, но ты останешься в Лессальвхейме, брат, а я останусь здесь, потому что больше кроме этого у меня ничего нет. Ничего и никого, пожалуйста, не позволяй корысти и жажде власти разрушить все окончательно… Владыка скривился, будто ему сейчас было невероятно больно, сцепил руки за спиной, а когда Эвелин заглянула в его темные глаза, там была только жалость и, конечно, — княгиня различила ее сразу — невыразимая горечь. — Интересно, что скажет твой народ, что в тебе души не чает и боготворит, если твой маленький грязный секрет станет достоянием общественности?.. — он вдруг зашелся глухим смехом, и Эвелин ощутила, как волосы на затылке встают дыбом от напряжения, что словно густая слизь растекалась по комнатам. — Будут ли они, по-прежнему, любить княгиню, узнав, с подачи кого она забралась на трон? — Фрейр замотал головой, неестественно, словно кукла, отчего его силуэт стал еще более дымчатым. — Боги, ты же сама себя возненавидишь, если осознаешь до конца всю иронию своего положения! — О чем ты говоришь?.. — княгиня машинально сделала еще шаг навстречу брату. — Даже ад может стать уютным, если привыкнуть к нему, — оскалился Фрейр. — Но рано или поздно все равно сгоришь, милая… — Что ты несешь?! — Эвелин замерла, а все внутренности скрутило мучительным спазмом. Вопрос вырвался сам собой, конечно, она знала, о чем говорил брат. Просто верить не хотелось. Но владыка имел ввиду совсем другое, и она начала разрушаться до самого основания сразу, как только он начал говорить — рвано, с придыханием, будто безумный: — Быть может, ваны приняли бы, да-да, вполне возможно… приняли бы Бога коварства в постели своей княгини, если бы не один занимательный факт… — он улыбнулся сумасшедшей, ненастоящей улыбкой, от которой едва не темнело в глазах от страха. — Но вот примут ли они сына того, кто много тысяч лет назад разрушил их дом — ётунхеймского выродка, полукровку, и его подстилку, что нынче величает себя Великой княгиней?.. Как считаешь, сестренка? — Что?.. — Эвелин задохнулась, отшатываясь назад, словно от неожиданного удара по лицу. — Не похож, согласен, — кивнул Фрейр, с интересом наблюдая, за палитрой эмоций на лице девушки. — Но стоит ему принять свой истинный облик, и все станет предельно ясно. Так что, милая, избавь меня от пустых разговоров о беззаветной преданности своему народу, ты даже себя защитить не можешь от паразитов в своем ближнем кругу. Ничего не изменилось: ты все та же доверчивая, наивная девочка, которая водится с тем, кого все остальные избегают. — Уголок его губ тронула ухмылка. — Впрочем, возможно, тебе на собственное прошлое уже плевать, ты все знала и добровольно пошла на сговор с тем, кто является извечным врагом нашего мира, чтобы занять трон, что тебе не принадлежит. Скажи мне, Эвелин, ты знала?.. Я уверен, Бог обмана, веками водивший за нос всех на своем пути, с тобой был абсолютно честен. Владыка с жалостью посмотрел, на застывшую на месте Эвелин. — Мне жаль, сестренка, — озвучил он свои мысли. — Но ты потеряешь все, если я не вмешаюсь…       Едва закатные лучи наполнили покои теплым ласковым светом, фантом владыки Лессальвхейма растворился в воздухе.

***

      Локи наклонился спиной на каменный свод просторной открытой лоджии и вытянул длинные ноги на мраморном подоконнике. В его руке мелькал синеватый огонек, игриво поглаживал ладонь ласковыми язычками пламени, не обжигал, лишь дарил приятное тепло, согревал. Локи никогда не было холодно. Холод был частью его самого. Потому и казалась такой невероятной привязанность к нему огненной стихии.       Чуждая для его истинной природы сущность, будто успокаивалась в его руках, млела от прохладных касаний, задиристо пощипывала ледяные пальцы, но не причиняла вреда. Не делала больно, в отличие от всех остальных. И острое одиночество порой скрашивала. В детстве младший принц любил призывать эту свою, тогда еще неприрученную силу, и когда становилось совсем невмоготу, огонек на ладонях становился… другом?.. Только потом, несколько позже он стал еще и союзником, но, как и прежде, разделял одиночество, помогал найти выход, когда Локи в темноте терял даже самого себя.       Выступы по бокам лоджии в форме голов горгулий скрылись под снежными шапками. Вдали переливался в ночи всеми цветами радуги магический мост, и свечение его было непривычно слабым в плотном снежном тумане. Бог приподнял руку, и несколько снежинок с едва уловимым шипением растворились в игривом пламени. — Опасная красота… Локи выдохнул и резко сжал пальцы в кулак, прогоняя огонек с ладони. Разумеется, он слышал тихие шаги, просто не подал вида, чтобы не выдать себя. Но знакомый глубокий, грубоватый голос действует много хуже, и, вероятно, впервые за всю свою жизнь Бог чувствует холод; тело перетряхивает. — Что ты здесь делаешь? Локи надломлено усмехнулся, обернулся и перехватил невообразимо ясный в темноте асгардской ночи, небесно-голубой взгляд. Почему-то не к месту вспомнился один из жарких летних дней много жизней назад, когда брат впервые повел его на рыбалку, на реку Тунд. Локи, сидя в лодке, восторженно высматривал мелких радужных рыбешек, и вдруг в кристальной воде появилось отражение брата, и его синие глаза так ярко отражались на зеркальной глади, что затмевали сияние разноцветных рыбок. А потом Тор толкнул его в воду, Локи тогда знатно нахлебался с перепуга и испортил любимую шелковую рубашку, за что получил хороший нагоняй от матери, а Тор долго хохотал над младшим, а потом так же долго подтрунивал за невнимательность. Но из воды, тем не менее, вытащил и даже отдал свой плащ, чтобы накрыться и не замерзнуть. Впрочем, Локи не мог замерзнуть и тогда, о чем старший брат, конечно же, не знал.       Младший, разумеется, несколько позже отомстил. В своей манере: Тор всегда любил змей, ему не надоедало таскать ползучих гадов во дворец, а потом понуро возвращать в лес под гневные возгласы нянек. Локи не мог не воспользоваться и, овладев к тому моменту, достаточным для подобных фокусов мастерством в колдовстве, превратился в одну из излюбленных зверушек братца. Коварное хихиканье пришлось сдерживать до самых ворот асгардского дворца, где он вернулся в свое обличье и с громким воплем пырнул старшего брата ножом, который предусмотрительно стащил у кухарки заранее.       Локи поморщился и сморгнул наваждение, отворачиваясь от пронзительных синих глаз, что смотрели с таким участием, таким живым интересом, будто ничего и не было, будто они — прежние, лишь юнцы в лодке на реке Тунд. Друзья. И он, Локи совсем не одинок.       Бог повел плечом, с наигранной заинтересованностью, разглядывая крупные хлопья снега, что опускались на оледенелый мрамор балконных перил, рассеянно натянул на голову капюшон темного балахона, только чтобы не встречаться вновь с доверчивым взглядом брата, от которого появлялось ирреальное желание, броситься в объятия, забыв обо всем. Или, наоборот, вспомнить все, что было до того, как…       Локи раздраженно вздохнул, направляя всю концентрацию, на выжигание из собственного лихорадочного сознания ненужной сейчас сентиментальности, что, казалось, освобождалась в этом месте от всех оков, показывая его настоящего. Заложника своего бессилия. А брат словно только этого и ждал, чтобы опять надавить своими жалкими попытками достучаться, вернуть, схватить за шею, доверительно заглянув в глаза, чтобы даже желания не возникло, оттолкнуть, потому как, потом сам себя изведешь мыслями, будто щенка пнул, что тебе доверился. Так было всегда: брат, как слабость. А слабым быть больше никак нельзя. Не с такими помыслами. Не в этом дворце. Не в глазах старшего брата. Хватит.       Бог оскалился, оборачиваясь вновь, и окинул теперь асгардского царя, почти скучающим взором — маской. Тор терпеливо ждал, сцепив руки за спиной в замок: — Я не могу вернуться домой? — даже не пытаясь скрыть сарказм, поинтересовался Локи, приподняв задиристо брови. — Можешь. Равнодушный тон, незначительное пожатие плечами, вздернутый уголок губ — на короткое мгновение все это выбивает из колеи, но Бог обмана берет себя в руки почти сразу, однако, едва ли эта незначительная заминка ускользает от вездесущего взгляда ясных глаз. Локи отчаянно хочет напустить на себя еще больше ледяной колкости, больше апатичности показать во взгляде, больше расслабленности добавить в собственные нервные движения, потому что чувство, словно тот, кто некогда бросил, позволяет вернуться вновь, едким осадком оседает где-то глубоко внутри, в черноте. — Но ты здесь не за этим, верно, брат? Локи всегда бросал «брат» небрежно, с презрением, Тор всегда говорил серьезно, и от этого привычная боль становилась в разы острее. Трикстер давно понял, что его ершистость, колючесть, ледяная ненависть не вызывала в старшем брате и сотой доли тех эмоций, которые возникали в нем самом, только лишь от искренности громовержца. Она одна могла разбить вдребезги все обманчивые маски. Вот только Локи никак не мог забыть «другого» Тора, который, прежде чем, научиться быть настоящим, столько раз бросал его, заставлял чувствовать себя таким одиноким. Возможно, именно злопамятность трикстера — есть его величайший порок. Во всяком случае, Локи всегда оправдывал свои поступки именно ей. — Я пришел поговорить. — Разговоры — не наша сильная сторона, брат мой — твои слова, — улыбнулся Тор, прищурившись. — Если ты печешься о своей шкуре, не переживай, обвинения с тебя, конечно, не сняты, но у меня нет острого желания вернуть тебя в темницу, как и у нашего отца. Локи проглотил секундный порыв привычно огрызнуться, и лишь пожал плечами: — Благодарности не дождешься. — И не думал. Я слушаю тебя, брат. Тор серьезен и до омерзения спокоен. Тор — настоящий воин. Тор — мудрый царь. И Локи не узнает за этой аурой великолепия своего недалекого братца и не понимает, как вести себя с таким «новым» Тором. Этот образ выводит из себя, а ситуация раздражает — Бог не контролирует ее. — Ты искал меня, — кивнул, наконец, трикстер. — Отчего же оставил попытки вернуть в подземелья, когда стало известно, где я скрываюсь? — Самолюбие задето?.. — хмыкнул громовержец, изогнув губы, и Локи не знал, что ответить, опять, потому что брат попал прямо в яблочко. Самолюбие, несомненно, пострадало, и эгоизм. Трикстер никогда не страшился признать то, что являлся эгоистом и собственником. Когда сотни лет ощущаешь себя не таким как все, когда явственно чувствуешь, что недополучаешь что-то важное, невольно начинаешь ценить то, что должно принадлежать тебе по праву. И бороться за это.       Локи даже себе не мог объяснить — бездна забери! — зачем он явился в ненавистный — ненавистный, ли?.. — Асгард, вводя смуту, в свои и без того шаткие планы, но когда осознание собственной ненужности скрутило внутренности, трикстер не задумывался и секунды. Продираясь по знакомой тропе, он успокаивал себя тем, что только лишь посмотрит на знакомые стены, обмолвиться парой слов с братом, убедиться, что ему не все равно, и, быть может, если повезет, увидит маму, а потом сразу исчезнет, и больше не вспомнит о своей прошлой жизни. Никогда.       Вопрос призраком завис и истаял в морозном воздухе. Локи снова смотрел на уродливые головы горгулий в снежных шапках и молчал. Бог думал о совпадениях, и о событиях, что идут одно за другим, а в конце неизбежно приводят к чему-то значительному: хорошему ли, плохому?.. Все зависит от принятых в пути решений. Одно из таких было принято, и привело к необратимым последствиям.       Холодная тишина убаюкивала. Локи не слышал даже собственного дыхания, поэтому, когда старший вновь заговорил, его неожиданно тихий низкий голос заставил невольно вздрогнуть: — Я рад тебя видеть, младший брат. Локи застыл, даже не моргал. Каждый раз, когда Тор начинал говорить, он, будто дергал за нужную нить, задевая особо чувствительные места с первого раза, расковыривал такие нарывы, о которых обезумевшее сознание, уже казалось бы, давно забыло. — Я чувствовал, что ты придешь сам, если оставить тебя в покое. Локи ощущал себя марионеткой. И действовал, по веками отработанному сценарию — ощетинивался и шипел: — Приятно удивляешь меня, Тор, власть, несомненно, пошла тебе на пользу — ты стал гораздо лучше соображать, — Бог повернулся спиной, свесив ноги в пропасть, небрежно смахнул с каменной головы шапку снега и провел по гладкой ледяной поверхности пальцами. Он уже жалел, что пришел. Самое глупое из всех его решений. И, словно в подтверждение столь неутешительного вывода, в спину прилетает: — Можешь сколько угодно скалиться, Локи, мы оба знаем, что все это — лишь защитная реакция. — Я был глуп, — зачем-то озвучил трикстер свои мысли вслух, осматривая с немыслимой высоты, накрытую темнотой дворцовую площадь. О невозможном желании увидеть брата, которое с лихвой оправдывало нелепое решение, Локи не позволял себе даже думать. Нельзя думать о том, кому собственноручно подписал смертный приговор.       Он предсказуемо не поднимает, казалось бы, будничную тему погоды, потому как, Асгард, утопающий в снежном вихре — совсем не обыденное явление. Не спрашивает и о том, когда все это началось, знает, что начнет обратный отсчет. И просто молчит, кристально ясно понимая, кто запустил механизм, ведущий прямиком к концу. Тор, судя по всему, не понимает. — Ты останешься, брат?.. — Бог грома запинается, а в приглушенном голосе его столько невысказанных надежд, что трикстер против воли жмурится, и благодарит Богов, что старший этой слабости не видит, как не видит и лихорадочных алых пятен на коже: Локи резко бросает то в жар, то в холод. Он поджимает губы, борясь с ознобом, концентрируется на цели, намеренно взращивая в себе ненависть ко всему, что долгое время было таким привычным. Выуживает из закоулков памяти, самые болезненные воспоминания: одиночество, унижение, презрение, нападки и предательства — все что угодно, лишь бы напомнить самому себе о том, почему он все еще должен ненавидеть все это. Но, вопреки всему, перед глазами стоит, сияющая в лучах солнца река Тунд, и обшарпанная лодка, висящая на стене конюшни. А между лопаток так болезненно жжется пламенем Муспельхейма клеймо от доверительного небесного взгляда…       Асгард вторую неделю засыпало снегом. Локи знал пророчество Вельвы наизусть с самого детства, его знал каждый ас. И погрязший с головой в собственной озлобленности, обезумевший от ярости и обиды Бог коварства, что так грезил о сладкой мести для своих обидчиков и во снах видел, пылающие в огне стены золотого дворца, вдруг совершенно по-детски растерялся, осознав вдруг, что катализатор слишком скорой всеобщей погибели — он сам. Слепой местью запускался смертоносный процесс, и его уже было не остановить. Ужас расползался по телу, вымораживал внутренности, но снаружи Бог оставался невозмутимым. — Вообще-то я пришел проститься… брат, — хрипло отозвался трикстер, не оборачиваясь, и в полуночной тишине явственно различил тяжелый выдох царя. — Ты будешь с ней? — продолжил вопрошать громовержец, и Локи внезапно понял, что старший просто тянет время; ирреальное желание наплевать на все и остаться, стало почти ощутимым, но эгоизм как всегда одержал верх. — Тебе ли не знать, что ваны терпеть не могут ётунхеймских отродий, — насмешливо замечает он. — Как считаешь, сколько понадобится времени разъяренной толпе, чтобы разорвать бастарда того, кто лишил их родных, оставил без крыши над головой и стер с лица земли их дом?.. — Ты не Лафей, — коротко, но твердо процедил Тор. Локи скомкано кивнул и, наконец, вполоборота повернул голову, заглядывая в глаза брата в последний раз, и ледяным тоном выдохнул, выпуская изо рта облако белесого пара: — Не Лафей, но я убил его, убил собственного отца, даже не дрогнув. И это было началом всего, — безумная улыбка уродливо скривила тонкие губы. — Я — не Лафей, старший брат, я — гораздо хуже…       Бог растворяется в воздухе, продолжая смотреть в потерянные голубые глаза напротив, запоминает испуг в них: бравада пала. Видит, как громовержец делает решительный шаг навстречу, вытягивая руку, чтобы ухватить исчезающий фантом, и, наконец, окончательно тает в вязкой темноте ночи. Почти паническое желание, поскорее вернуться на тропу, грозит потерей концентрации; воздух разрезает полный гулкого отчаяния оклик, состоящий только лишь из одного имени. Его имени.

***

      Владыка Лессальвхейма торопливо миновал белокаменные коридоры своего дворца, направляясь в зал советов, что располагался в полностью стеклянном просторном помещении, накрытом зеркальным куполом. Заседание началось без него. Фрейр предпринял попытку изменить вероятное развитие событий, к слову, заведомо неудачную попытку. Совет высших альвов он созвал еще с утра, сразу, как только Бог безумств покинул его чертог.       Совет мудрейших терпеливо дожидался своего правителя, а владыка, переступая порог стеклянной залы, уже знал, какое решение сегодня будет принято в этих стенах. Красное марево стояло перед глазами, распаляя и без того горячую решительность, но холодный рассудок услужливо напоминал о себе, выражением на мертвенно бледном лице младшей сестры. Фрейр понимал, что разрушил то, что осталось от своей семьи окончательно и бесповоротно, раздавил собственными руками ту, которую в первый день ее рождения поклялся всегда оберегать. Она больше никогда не будет прежней. Взяв на себя непосильную ношу, она подписала себе приговор. И то, что ждет впереди — водоворот подлостей и интриг, в который она так неосмотрительно попала и тонет — это уничтожит ее. И он, Фрейр приложил к этому руку, помог толкнуть в самый центр и никогда себя не простит за это.       Но он подумает об этом потом. Обязательно подумает и поможет сестренке, выкарабкаться из той гущи, в которую она сама себя загнала. Уверенность в собственных силах и благие намерения придали уверенности, и владыка, решительно вышагивая по залу, громогласно на одном дыхании проронил, привлекая внимание мудрейших: — Дружественное соглашение с Ванахеймом с этой минуты приказываю считать расторгнутым, к рассвету наказываю собрать войска на главной площади перед дворцом и открыть необходимое количество порталов, дабы обеспечить свободное перемещение бойцов между мирами. Ванахейм о наступлении не предупреждать, как и миры-союзники. Расправимся самостоятельно: тихо и быстро.