Не молчи.

- Что ты чувствуеееешь? – на распев спрашивает Мукуро и принюхивается. Он показушно облизывает губы, вдыхает воздух, блаженно закатывает глаза, он машет руками и поправляет чёлку резким, немного нервным, движением головы. Он сегодня звезда и все взгляды, всё внимание, все восторженные овации и крики только для него. - Ты как всегда молчишь, ты как всегда не разговорчив, - протяжно тянет иллюзионист. От его дыхания подымаются маленькие клубы пара: в комнате слишком холодно, повсюду кристаллы льда, сосульки, что свисают с потолка, на стёклах изморозь, а на чужих ресницах и, синих, губах иней. - А я очень многое чувствую. Я чувствую за нас двоих, Кёя, - Рокудо падает на кровать, опирается на локти, закидывает ногу на ногу, и картинно запрокидывает голову. На часах, скорее всего полночь, но тут нет часов, да и они давным-давно сбились со счёта, они не следит за временем. А может и не сбились, а просто не помнят, или же не придают этому значения. Время уже ничего не стоит, нет смысла акцентировать на нём внимание. Красный платок практически душит, он кажется лишним и до безобразия отвратительным, и только стоит этой мысли окончательно оформиться в его голове, как он сдёргивает платок, комкает его и откидывает, трясёт рукою и вытирает её о покрывало. Его передёргивает, словно это источник проказы. Иллюзионист переворачивается на бок, прижимается к Хибари, кладя голову тому на грудь, он обнимает его рукой и закидывает на него ногу, трётся всем телом, вдыхает его, почти исчезнувший, перебитый более яркими запахами, аромат. Ведёт ладонью по груди мужчины, упиваясь холодом и твёрдостью этой идеальной кожи, его перетряхивает от восторга, от наполняемого до краёв чувства блаженства. Он не помнит когда снял перчатки и были ли они вообще. - Тук-тук-тук-тук… Твоё сердце так смешно бьётся. Оно ведь бьётся, да? – спрашивает иллюзионист и, не ожидая ни секунды, подскакивает с кровати. – Да? Да? Скажи мне это, Кёя! - его ноги скользят по ледяному полу, истошный крик разносится по комнате, отражается эхом от глыб льда, что начинают терять свою форму, а красный платок так и не вписывается в интерьер комнаты. Иллюзионист стягивает Кёю с кровати и прижимает к себе, обнимая за талию обоими руками. Хибари прогибает в позвоночнике, руки весят плетями, голова закинута назад, отчетливо проступает кадык и ключицы, ноги волочатся по полу, но это всё не имеет значения. Мукуро кружится по комнате, легко отталкиваясь от пола и делая большие шаги. Его движения слишком резкие он мечется, сбиваясь с шага и ритма, волоча Хибари за собою. Он смотрит на него, вбирая в себя каждую чёрту и изгиб его тела, каждую складку его одежды, он вжимает его в себя, желая слиться, он дышит глубоко и шумно, словно за них обоих. Этот танец его выматывает, но он не перестаёт кружиться, натыкаясь на острые глыбы льда, запрокидывая голову назад и выгибаясь, желая стать зеркальным отражением своего партнёра, - Не молчииии, радость и боль моя, не вынуждай меня переспрашивать, - Рокудо тянет слова на распев, сейчас они заменяют ему мелодию, сейчас, пока он вслушивается в свой голос, они отвлекают его. Они заглушают. Лёд под ногами плавится, вода хлюпает, летят брызги и уже горячими клубами пара подымаются вверх, едва касаясь их кожи. - Не молчи! Прошу! Не молчи! Только не молчи! Мужчину выгибает, он воет и хватается скрюченными пальцами за волосы, он раздирает себе лицо длинными, давно не стриженными ногтями, вода на полу пениться и шипит, а фиолетовые столбы куцего, неровно дребезжащего, огня начинаю разрывать комнату. Он кричит и бушует, не сдерживая и ни как, не ограничивая себя, но ему никто не отвечает, его не замечают, ему отдают все почести и овации, но его не замечают. Он, его паранойя и одержимость не отвечает, он здесь, он смотрит на иллюзиониста закрытыми глазами и молчит. Даже сердце не бьётся, предпочитая игнорировать. Вся комната тонет в фиолетовом огне и завываниях ветра, он разъедает кожу хранителя тумана, оставляя на ней глубокие рубцы и противно подгнивающие, наполненные гноем, наросты, он плавит и рвёт одежду, он оставляет от кровати одну лишь пыль, но не трогает Хибари. Иллюзионист падает на колени, на его перекошенном лице отображаются одновременно десятки чувств и эмоций, а ошмётки правого глаза, кровь и гной медленно стекают по лицу. Опять. Он снова он его разорвал. - Оно ведь бьётся, да? Хотя бы для меня? – Рокудо подползает на коленях к валяющемуся на полу телу. Под руками противно хлюпает вода, лоскуты ткани, что раньше были одеждой, клочьями спадают на пол, а вслед за ними кусками сползает кожа, моментально стареющая, покрывающаяся пигментами и превращающаяся в пыль, едва коснувшись пола. - А помнишь, как оно делало тук-тук-тук? – иллюзионист наклоняется и касается губами ладони Кёи, невесомо целует. – Так громко и быстро, стоило тебе только увидеть меня. У тебя же даже глаза меняли цвет, становились такими тёмными, глубокими, как дно в преисподней. Я ни когда не мог понять, чего же мне хочется больше: вырвать их, или же смотреть в них ещё и ещё. Так смешно и глупо. Язык обводит каждую фалангу, лаская, вырисовывая витиеватые узоры, а от Кёи несёт обжигающим холодом. Губы иллюзиониста, покрытые глубокими трещинами, синеют, и начинаю покалывать, руки дрожат и тоже болят, стоит только прикоснуться к его коже, но не касаться Мукуро уже не может. У Хибари на ресницах маленькие снежинки, но ни одна кристаллизованная капелька воды не легла на волосы. Они бы были на его чёрных волосах, как седина, они бы были лишними и не уместными, а такое не приемлемо. - А моё сердце ещё делает тук-тук. За нас двоих, - иллюзионист трётся лицом о грудь мужчины, серо-синие волосы рассыпаются по телу обледенелыми прядями, словно скрывая его от других, от всех и всего, гладит его плечи, едва сдавливая и неестественно выгибая пальцы, не смея оцарапать. Это повредит его, а такое не приемлемо, такое нельзя допустить. - Это смешно или страшно? – спрашивает Рокудо, смотря тому в лицо, ища ответы на сотни риторических вопросов одновременно. У Кёи закрыты глаза, в открытые глаза страшно смотреть. Открытые глаза его убьют, разорвав на части. – Это вообще имеет смысл? Что-нибудь вообще имеет значение? – крик разносится по всей комнате, бьётся о стены и эхом вибрирует, впиваясь в сознание. Иллюзионист бьёт ладонями об пол и куцее фиолетовое пламя разрывает пространство. Оно ревёт вместе с ним, оглушая и придавливая к земле, оно заставляет содрогаться, оглушая и лишая воздуха, сжимая так, что, кажется, что лёгкие вместе с сердцем и потрескавшимися рёбрами сейчас полезут через глотку наружу. Мукуро обессиленно подает на грудь Хибари, обнимает его руками, трётся об него, их ноги сплетаются, а кожу покалывает от такой близости. По его волосам струятся язычки фиолетового пламени, а нос пытается уловить среди запаха гари тонкий аромат парфюма японца. Рокудо тыкается губами, словно слепой котёнок, в подбородок и скулы Кёи, гладит его по лбу и виску, зарываясь ладонью в чёрные волосы, трётся носом об нос, касается его сине-фиолетовых губ своими. Едва дотрагиваясь, с надрывом и горечью, с бессмысленной надеждой на то, что они окажутся тёплыми, что они ответят, что ему не придётся дышать за двоих. - Как они? – Савада смотрит на приборы, на врачей, трёт виски и оттягивает душащий галстук. Он знает ответ, но всё равно спрашивает. Бессмысленная надежда. Смотреть на то, что происходит по ту сторону стекол, он не решается. Ему страшно на это смотреть, он не может на это смотреть. Два слившихся воедино, перекошенных, с застывшими в гримасе боли лицами, тела, где один торчит из груди другого, одно из которых уже могло бы сгнить, так давно мёртв его хозяин, если бы не были нарушены законы мироздания, всполохи пламени тумана и облака, что словно пытаются задушить друг друга задушить. Говорят, там пахнет озоном и гнилью одновременно, но Тсуна не хочет это проверять. Он даже смотреть на это не может. - Всё по-прежнему, никаких изменений, датчики в норме.