Одна в ночи

Горгоны уже давно спят, когда ты поднимаешься со своего места, тихо скользя между острых камней. Ясный свет луны освещает их ужасно безобразные лица: окровавленные клыки торчат из под их пухлых губ; на голове, заменяя горгонам волосы, еле шевелятся ядовитые змеи. Они были сыты кровью новой жертвы и сейчас заслуженно отдыхали, изредка издавая звук, похожий на тихое рычание. Они противны тебе: они мерзкие и грязные, и они совсем ничего не смыслят в общении, общаясь лишь краткими, редко связанными предложениями, или просто звуками. Последнее они использовали, когда готовились к очередному нападению. Их общение было настолько примитивно, что ты насмешливо удивлялась, почему они до сих пор не додумались общаться жестами. Наверное, горгоны просто не нуждались в разговорах. Да и зачем им душевные беседы, если главные их занятия были убийства и игры со своими змейками?... Ты была единственная из них смертная, и единственная имела понятие о жизни, ибо их существование жизнью нельзя было назвать. Ты нуждалась в общении лишь потому, что на сердце у тебя до сих пор были раны, которые ты зашивала нитями твоего праведного гнева. Твоя боль всплывала в твоем сознании каждый раз, когда ты смотрела на этих тварей, являющихся теперь твоим единственным обществом. Твой гнев загорелся в тебе очень давно, и никак не мог утихнуть, потому что не было способа удовлетворить твои страшные мечты. Ты могла бы признать свою слабость, сказать себе, что ты просто ничтожна перед всеми обстоятельствами, но твоя гордость никогда тебе этого не позволит. Ты никогда не найдешь успокоение, но это лучше, чем жить с мыслями о том, что ты признала свою слабость. Ты давно уже покинула логово горгон, неосторожно подбираясь к самому краю скалы. Внизу громко шумит черное море. Твои змейки шевелятся и шипят тебе от недовольства, призывая отойти от такого опасного края, но ты совсем их не слушаешь. Тебя раздражает их шипение, потому что оно сливается с шумом волны, разбивающихся об камни, и делается невыносимым. Наконец, ты не выдерживаешь – и резко хватаешь одну из них за маленькую головку, всунув в рот палец, разрывая тем самым ей пасть. Её маленькие зубки больно впиваются в твой палец, но ты находишь в этой боли легкое утешение твоему гневу. Когда то у тебя были прекрасные волосы, златые и вьющиеся, доходящие тебе до пояса. А теперь твою голову украшают эти мерзкие чудовища, которые ещё и посмели тебе что-то говорить. Ты злишься на них, и одновременно неимоверно радуешься: ты все ещё противишься своей Судьбе. Когда то давно ты была красивой. Наверное, твою красоту можно было бы сравнить с красотой самой Афродиты, если бы это не было бы слишком лицемерно. Ты была красива, а боги всегда славились страстью и завистью, погубившей не одну человеческую жизнь. Но тебя не убили. Они поступили ещё ужасней. Сначала один сломил тебя болью и унижением, и тогда ты взмолилась к богине Афине, рыдая и надеясь, что справедливая богиня тебя утешит. Она утешила. Только не тебя, а свою зависть. Ты быстро ползешь обратно, в логово горгон, где все время царит полумрак. Ты уверена, что твои сестры ещё спят, и ты не хочешь, чтобы они знали о твоей вылазке. Ты возвращаешься на свое место и сворачиваешься клубком, закрывая горящие гневом глаза. Иногда тебе так жаль, что горгоны не привыкли к общению. Иногда тебе так хочется рассказать им все. Ты засыпаешь с мыслью, что твои раны никогда не заживут. Да и зачем? От того твоя месть будет только слаще.