Спой мне

Этот мирок погряз в пошлых людских удовольствиях, до которых не опустились бы и звери. Благо развитой цивилизации – безопасный секс – не дает пути продолжению рода, алкоголь, табак, наркотики – и вовсе ставят на нем крест. Публичные дома – апогей высшей умственной организации человека. Похотливость умнейших существ земли не знает предела, они готовы сливаться в единое целое на глазах у собратьев, заливая своим семенем в блаженном онемении мостовые и улицы. Но Ганса, простого уголовника, беглого заключенного, скрывающегося в подземных катакомбах, такой уклад вещей более чем устраивал, а мысли о скверне, поглотившей мир, только распаляли тело и разум. Если он захочет – изменится, станет праведником, давшим обет безбрачия и с нескрываемым презрением наблюдающим за плотскими утехами морально разлагающегося общества. Да вот только на кой черт оно вообще нужно? Во всяком случае, виски делал этот ход мыслей единственно верным, а окружающий пейзаж – не таким давяще-серым и сводящим с ума своим однообразием. Да и задорный огонек, разрастающийся после энного количества промилле в торфяной пожар, до одури пугал тех, на кого был обращен, что тоже было довольно забавно. Однако совсем без эстетического удовольствия тоже жить нельзя. Для Ганса, например, оно заключается во внешнем виде субъекта закономерно последующей вакханалии разврата. Вот почему он загоняет в спортзал давно понявших бесполезность и даже опасность сопротивления чрезмерно активному начальству работников подземного бункера. Впрочем, привыкли они и к периодической сексуальной экзекуции. Человек, вообще, существо такое, которое быстро ко всему приноравливается, особенно когда другого выхода просто нет. Этот пунктик вышеупомянутого начальства был самым безобидным и даже полезным. Да и к тому же датчанин не был голословным и для наглядности от груди выжимал едва ли не больше, чем все компьютерные придатки разом. Тренировки под бодрым лозунгом «Красота тела – вещь, основополагающая во всем, а под «всем» я подразумеваю секс» дали о себе знать. Вообще, Ганс был свято убежден, что данный критерий единственно верный и является для него вершиной Пирамиды Маслоу. Поэтому сейчас датчанин откровенно недоумевал, почему выстроившаяся перед ним красна шеренга не вызывает у него в голове и других частях тела ни малейшей заинтересованности. Если подумать, какое-то унылое расположение духа и уже плохо сдерживаемое раздражение не покидало его слишком долго – по упущенным стадиям волнения стоило уже паниковать. – Вольно, – сквозь зубы буркнул мужик, а когда на него в изумлении уставилась пара-тройка десятков глаз, то схватил за горлышко бутылку с виски и, в мановение ока обратив ее в «розочку», рявкнул: – У кого есть вопросы и предложения, первый оценит новейшее поколение моих развлечений! Толпа мигом рассосалась, а Ганс мрачно вздохнул. Даже радостно переливающаяся шестицветной радугой после полбутылки бухла обстановка со временем становится однообразной. В попытке хоть как-то согнать губящую апатию датчанин сунулся под ледяной душ, но довольно быстро понял, что данные меры идут вразрез с эффектом от алкоголя. Протрезвевший, а оттого еще более мрачный, с дымящейся в зубах сигаретой он неприкаянно ошивался по подземному комплексу. Блоухол периодически исчезал, приказав главному помощнику не отсвечивать и заниматься своими непосредственными обязанностями. Как ни странно, но делать это ученому, довольно-таки стесненному в движениях, удавалось на ура. Чего греха таить, Ганс чисто из спортивного интереса пытался его выследить, но, как видимо, переоборудовав огромное пространство под себя, док добавил чего-то и от себя. Датчанин уже имел возможность убедиться в наличии на базе тайных ходов и замаскированных дверей, отыскать которые почти нереально, ибо просто влом. От мрачных мыслей Ганса отвлек странный звук, приглушенный и непонятно откуда исходящий. Остановившись и оглядевшись, мужчина не увидел ровным счетом ничего – стены, потолок, лампочки, вот чем оканчивалось разнообразие дизайнерской мысли. Но здесь он, как правило, не оказывался. Это заключение помогла сделать карта, благополучно притыренная вкупе с КПК у кого-то из служащих, – без нее потеряться в хитросплетении коридоров было делом пяти минут. Датчанин прикрыл глаза и вслушался. Слышно было плохо, но, кажется, это была музыка. Шла она откуда-то из-за левой стены чуть впереди. Разумеется, не было ничего удивительного в том, что двери там не оказалось. Ганс провел ладонью по идеально ровной бетонной стене, состоящей из блоков. Это было забавно, ведь обычно расположение потайной двери можно определить по сквозняку из тончайшей щели, а тут в связи с особенностями вентиляции сквозило прохладой из-за каждого сегмента. Мужик призадумался. Для чего нужны тайные ходы и потайные двери? Верно – чтобы скрываться. Скрываться от злобно-мирских забот и, что немаловажно, от непрошеных гостей. А ведь Блоухол умен и предусмотрителен. Пульт управления от дверей может быть дистанционным, встроенным, скажем, в коляску, высота которой регулируется. А что будет, если доку вдруг потребуется пропасть из виду, по какой-то причине не имея своего кресла? Ганс присел на корточки и стал шарить рукой по стене. Ставить кнопку или рычаг далеко выгодно лишь тогда, когда вы в состоянии за пару мгновений добраться до прохода, но конкретно Блоухолу сделать сие будет затруднительно, а палиться с подобными вещами он вряд ли захочет. И при этом, не будь дураком, очевидных мест док избежит. Неожиданно где-то внутри датчанина зажегся охотничий огонек и даже настроение перестало казаться таким бесконечно поганым. Мужик потратил немало времени, прежде чем смог найти рычажок, который открывает одну из нескольких вентиляционных решеток у пола, где в свою очередь располагалась кнопка, благодаря которой одна из панелей на противоположной стене поднималась, открывая проход с мгновенно зажигающейся лампочкой. С совершенно детским ликованием и задором в душе датчанин отметил, что все прикинул правильно: если ты знаешь, где искать, то займут эти все манипуляции не больше чем полминуты. Ну а если не знать, то можно до скончания своих дней пытаться открыть одну решетку за другой в кишкообразном коридоре. Мужчина, засунув окурок между прутьями решетки, проскользнул в зияющий лаз как раз перед тем, как панель с тихим шелестом опустилась вниз. В конце хода оказалась самая простая дверь, наверное, там не было ничего особо секретного и стоящего дополнительной охраны. Ганс не заметил, что больше не слышал за это время музыки, и потому, когда она снова заиграла уже гораздо громче, от неожиданности споткнулся на ровном месте. Играло пианино. Красивый и мелодичный звук лился из-за двери. Осадив желание выбить ногой створку с победным воплем команчей, датчанин привалился к стене и вслушался повнимательнее, в соседней комнате была хорошая акустика. Реагирующая на движение лампочка потухла, оставляя Ганса в кромешной темноте, лишь тонкая струйка света лилась из-под двери. Звук сразу стал объемней, когда отключилось зрительное восприятие. Он знал эту свою особенность и часто пользовался ею для работы, но она оказалась полезна и в мирной жизни. Мелодия легко струилась из инструмента, витала, невесомая, как облачко пара в холодном воздухе. И тут включился голос. Он будто бы вырос из музыки и стал чем-то самостоятельным и совершенно уникальным, хоть все еще был крепко связан с композицией. Они образовывали удивительный образ, красочный, но незримый. Симбиоз, бесформенный и плавно меняющий свои очертания, словно жил своей жизнью, слишком уж неземным казалось это созвучие. По телу Ганса совершенно неожиданно для него побежали мурашки, волосы на затылке поднялись дыбом. В охватившем его оцепенении мелодия и голос, неповторимые, но при этом ненавязчиво дополняющие друг друга и порой сливающиеся воедино, охватили и унесли куда-то туда, куда не дано попасть просто так ничтожным смертным. Пространство реальности плавно поплыло в темноте, и до мужчины не сразу дошло, что голова его пошла кругом. Он неловко дернулся, и это и привело его в чувства. Лампочка вновь загорелась, привлеченная движением, Ганс старательно заморгал. Едва слышно приотворив дверь, он просочился внутрь помещения и узрел ученого, сидящего спиной к двери за синтезатором. Датчанин лишь с досадой подумал, наверное в первый раз в жизни, как же плохо разбирается в звучании инструментов. Тихонечко подкравшись к доку, и самому утонувшему в музыке, мужчина склонился и едва ощутимо коснулся губами голого плеча. По телу Блоухола будто бы пронесся электрический разряд, голос и мелодия резко оборвались, ученый опал на спинку кресла и судорожно выдохнул. – Урод, так ведь и до инфаркта недолго… – И я рад тебя видеть в добром здравии, – промурлыкал Ганс, c шумным вдохом поднявшись по плечу босса. – И как нашел только?.. – Меня принесла к тебе на своих перепончатых крыльях богиня беззаветной любви. – Хорош идиотничать, я же просил тебя за мной не следить! – Чистая случайность, – отбивался датчанин, – и те десять минут, за которые я вытер джинсами всю грязь с пола возле этой двери, тоже. Мылся? Блоухол передернул плечами. – Поразительная прозорливость! – Твоя ирония ранит мое сердце сильнее паленого алкоголя! – вздохнул датчанин. – А твоя поэтичность – мой вкус, – не остался в долгу ученый. – Знаешь, – протянул помощник и вновь начал принюхиваться, – есть в тебе что-то женское. Кожа такая нежная, а еще эта любовь к маслам, благовониям или что у тебя там… Моё желание тебя трахнуть ставит под сомнение мою ориентацию. Шею доктора защекотало дыхание, он невольно склонил голову и коснулся щекой лба Ганса. От мужчины привычно несло алкоголем и сладковатым табаком, а еще он буквально полыхал жаром. Впрочем, может быть, Блоухол просто замерз. Губы прихватили кожу у основания шеи и вызвали ответный трепет по всему телу. Будучи периодически выманиваемым в мир на поверхности, он довольно давно заметил такую слабую сторону своего любовника – падкость на вкусы и запахи. Совершенно различные и порой едва уловимые, они оказывали в мозгу датчанина действие катализатора. Что-то переклинивало там, и взгляд мужчины мутнел, движения становились плавнее и совершенно недвусмысленно он пытался зажать босса в каком-нибудь даже не совсем укромном уголке. Блоухол по мере возможностей старался запоминать источники, и ему немало льстило, что он без особого труда способен вызывать такое патологическое влечение. Правда действовать стоило аккуратно и без особого злоупотребления. Он с удовлетворением провел ладонью по волосам датчанина, перебирая пальцами пряди, едва слышно зашипел от оставленного под ключицей, почти на плече, засоса. – А ты поешь… – отметил, оторвавшись от тела начальника, Ганс. – А ты почаще меня не слушай и будешь еще чаще оказываться свидетелем событий, твоего горбатого носа не касающихся, – отбрил док. – Поешь… – проигнорировав реплику, вновь протянул датчанин и сменил дислокацию, приникая к тонким губам ученого, без промедления податливо раскрывшимся, но Ганс растягивать поцелуй не планировал – в его голове назрела более интересная идея: – Спой мне? – Чего? – вытаращил глаз Блоухол. – Нет, иди к черту! Это нарушение моих личностных свобод. – Да я живу в аду, как же мои свободы? Еще один уже более долгий поцелуй заставил ученого сомневаться категоричности своего решения, а своенравничающий язык любовника – и вовсе позорно капитулировать. – Ну и что тебе спеть? – всем своим видом выражая недовольство, осведомился док, а Ганс на это лишь с глупой улыбкой пожал плечами. Блоухол призадумался, каким-то шестым и задним чувством подозревая подвох, и наконец решился. Губы приоткрылись и вновь положили начало Звуку, чистому и сильному, но пока еще очень тихому. Ганс, как и в первый раз, стал было впадать в странный транс, но тут же заставил себя взять все имеющиеся в наличии части в руки, а как только это ему удалось, начал понимать, что песня на довольно неплохо известном ему немецком. Он развернул к себе коляску и обхватил ученого за талию, тот послушно, хоть недоуменно, позволил поднять себя, обвив руками шею помощника и постаравшись обхватить его бока бедрами. Голос дрогнул, когда губы датчанина оттянули мочку уха, и доку пришлось вновь вспоминать строку. Блоухол пел что-то про пустую, но ясную голову, а Ганс по взгляду понимал, что слова эти становились все дальше и дальше от истины. Он ловил непривычный приятный озноб от ощущения вибрации, передающейся губам от горла ученого. Приятно от того, насколько необычно. Ганс органически не переносил обыденности, почему все его романы, редкие по все той же причине, не длились долго. Он ощущал острую необходимость в чем-то новом, необычном, в оригинальной игре, души не чаял в местах, отчаянно неподходящих для секса. – Где купальня? – хрипло спросил он, отвлекаясь от груди любовника. Не прекращая петь, док кивнул за синтезатор. Ганс усадил ученого на бортик ванной, углубления в полу с ровным дном, и, пустив воду, бросился на босса, осыпая его грудь поцелуями. Кожа покрывалась мурашками, тональность голоса дока, вцепившегося в плечи датчанина, против его воли то и дело менялась. Помощник сменил тактику и стал с пристрастием исследовать путь от уха Блоухола к его груди. Зубы сжались на плече, а голос доктора задохнулся, сорвавшись на сдавленный вскрик, пальцы сжали зачесанные волосы, собрав их на затылке. От плеча датчанин спустился ниже, описав кружок кончиком языка вокруг отвердевающего соска и, обдав его прохладным воздухом, чуть оттянул, получая в ответ прерывистый вздох. Обхватив лицо любовника ладонями, док попытался притянуть его к себе, получить столь же порывистый поцелуй, но тот вывернулся. Совершенно спокойно выбираясь из футболки и джинсов, он отстраненно посоветовал: – Ты продолжай-продолжай… Блоухол разочарованно поджал губы, но потом вдохнул, и мощный голос ударился о стены в наступившей тишине. Ганс закрыл кран и опустился в воду. Прикосновения губ серпантином от ребер опускались к впалому животу, оставляя влажную дорожку. Ладони едва ощутимо поглаживали бедра, кое-где пуская в ход ногти. В ответ тело нетерпеливо подрагивало, голос доктора становился прерывистым. Наконец, одарив болезненно покалывающим темным пятнышком одну из мило выступающих подвздошных косточек, Ганс с кошачьей улыбкой поглядел на не раз успешно поруганное достоинство дока. Полотенце, обматывающее талию, давно сбилось куда-то на сторону, и мужчине была прекрасно видна реакция на все его действия. Док сглотнул, чтобы смочить горло, и, столкнувшись с многообещающим взором глаз с утонувшей в зрачках радужкой, заставил себя петь с новой силой, хоть и позабыв, на чем остановился в прошлый раз. Раздвинув ученому ноги еще шире, так, что стали видны сухожилия, датчанин впился зубами в нежную кожу у самого основания бедра. Заслышав резкий выдох, смешавшийся с жалобным стоном, впрочем, он усовестился и, безмолвно извиняясь, принялся зализывать укусы. Любовник слабо елозил на бортике, пытаясь податься навстречу ловкому языку и беспорядочно водя руками по спине Ганса, на которой от каждого его движения бугрились мышцы. Подняв из воды одну руку, датчанин провел сначала только пальцами, а потом всей ладонью по члену Блоухола, натягивая податливую кожу, и тут же обхватил губами налитую кровью головку, мягко ее посасывая. Голос дока, скакнув, разом сел, став более низким и отдающим хрипотцой, а его ногти, когда руки судорожно сжались в кулаки, оставили белесые полосы, скоро пропавшие на смуглой коже. Гансу поплохело от этой метаморфозы настолько, что вдруг стало удивительно хорошо. Хрустнув суставами затекшей шеи, он облизнул пересохшие губы и, ощутимо сжав, провел рукой по собственному члену, чуть распуская тугой комок внизу живота. Вновь обратив внимание на Блоухола, старательно выполняющего условия маленькой игры неверным голосом, он опустился ниже, пощекотал языком у самого основания и поднялся по едва ли не подрагивающему от нетерпения стволу обратно к головке. – Vielmehr, wartest du nicht… – почти в отчаянии застонал доктор, позабыв переключиться с немецкого. Хотя Ганс к своему сожалению и сам понимал, что долго такими темпами он не протянет. Тянущее ощущение внизу живота становилось уже болезненным, тело требовало разрядки. Он помог доку перевернуться и встать на четыре точки опоры, не удержавшись от шлепка по тощей заднице, и задумчиво огляделся. – Флакон… Красный… Давай уже!.. – правильно поняв заминку, зашептал Блоухол, безвольно свесив голову на шее. Он услышал хриплый смешок датчанина, видимо, прочитавшего надпись на этикетке, но воздержавшегося от комментариев, затем деликатное покашливание и, мысленно проклиная идейного извращенца, вновь начал петь с самого начала. Для этого пришлось выпрямить спину и, соответственно, отклячить зад. Он пытался петь ровно, надеясь, что это заставит помощника прекратить его мучить и поскорее приступить к делу, но вздрогнул всем туловищем и голосом, когда скользкий теплый палец проник в него резко и нетерпеливо. Немного прошло времени, а там оказался уже второй, ощущая болезненное жжение, ученый против воли всхлипнул. Однако губы, коснувшиеся ямочки у копчика, и ладонь, нежно поглаживающая живот и бедра, помогли смириться с участью, да и доктор всегда быстро привыкал к болезненной растяжке, и уже сам насаживался на пальцы, томно и похотливо взывая к холодному кресту и жестоким ангелам. Ганс подхватил разомлевшего Блоухола на руки, прижимая к стене спиной и поудобнее пристроился между его ног, коленом опершись на бортик. Док обвил руками шею любовника, порывисто целующего его лицо, шею, плечи, и постарался расслабиться, зная, что поначалу его ждет. – Dein Blick ist hart dein Tod bei mir, – напевал он, протягивая руку вниз, направляя в себя горячую плоть, и чуть приподнял пушок ресниц: – Ich werd verlieren… Жгучая боль разлилась по телу снизу вверх. Изгибаясь с прерывистым стоном вперед, навстречу утешающим поцелуям, ученый сам в каком-то мазохистском наслаждении опускался все ниже. Словно находя в этом какой-то свой собственный опиат, он мантрой, почти лишившись голоса, шептал о достойном страданий ангелов. Коротко остриженные ногти впились в кожу, побелевшую от силы сжатия ладоней. Более глубокие царапины порозовели, наливаясь кипящей кровью. Некоторое время Ганс старался не шевелиться, упираясь лбом в плечо дока и давая ему, да и себе, прийти в чувства. И вправду, резковато вышло. Наконец он качнул бедрами, проникая поначалу еще неглубоко. Блоухол весь сжался, голос поднялся из шепота на октаву выше, а руки плотнее прижали тело к широкой груди любовника. Со вторым толчком бедра крепче сжали его бока. Перехватив ученого поудобнее и уже освоившись, Ганс стал набирать темп. Сил сдерживать себя уже не оставалось, настолько извели его нежности прелюдии. По мере того, как тихое поскуливание и мычание перестало в громкие гортанные стоны, опасливо сжимающиеся мышцы дока расслаблялись. Жжение и не слишком приятное ощущение чужого, наполняющего изнутри, стали головокружительно приятными. Боль от резких толчков – пьянящей. Чувство какого-то извращенного удовольствия перехватывало дух. Почти касаясь губами уха, Блоухол шептал об этой боли крови и сердца. Слова переставали быть понятными, уже даже сам он переставал понимать, о чем пытается петь. Мысли спутались, слова рассыпались на звуки тяжелого дыхания и глухого рыка рядом с собой, волна удовольствия обуяла, оглушила, язык слов сменил язык бесконтрольной похоти. Насколько позволяли силы, доктор пытался подаваться навстречу дикому зверю в его помощнике, то и дело сбиваясь, вызывая неодобрительные укусы. Давящая истома, сладкая нега нарастала внутри, разливаясь жаром по телу. Обычно Блоухолу не бывало жарко, но сейчас тело горело, полыхало, как сухая трава, издающая душный, желанный запах. Горели и места укусов, следы засосов. Словно воспаленная, кожа ощущала прижимающееся к ней тело любовника, раз от раза усмиряющего гон, чтобы растянуть удовольствие. Тональность стонов и частота почти бессмысленного шепота менялась с углом проникновения. – Mein Engel der Dunkelheit...! Вскрик оборвался, будто кто-то отключил звук. Проведенный водой электрический заряд сковал тело, спина изогнулась дугой, затылок уперся в стену, рот раскрылся в беззвучном срывающемся стоне, а ногти содрали слой кожи с распаренной чужой спины. Вместе с каплями пота по спине датчанина побежали струйки крови, но боли он не ощутил – в этот момент в голове разорвался снаряд, орошая сознание мириадами колючих искорок, рецепторы всего тела на мгновение ошалели от свалившейся на них чувствительности, а потом наступила тишина. Спазм, обездвиживающий тело, медленно отступал. Разгоряченную кожу остужал прохладный пол. Из ушей постепенно откачало вакуум, стали слышны звуки. Ганс приоткрыл один глаз и потерся носом о грудь тяжело и хрипло дышащего Блоухола, крепко прижимающего его к своему телу. Док слабо пошевелился и ослабил захват. Датчанин отстранился, но лишь для того, чтобы, приподнявшись, лечь напротив ученого, приобняв того за плечи и прижав к себе. Безумная страсть, животное влечение, а что в этом плохого? Пускай мозги праведников вдоволь трахает их «святой дух». Кто знает этих извращенцев с многолетней выдержкой, как они там расслабляются, сторонясь собратьев? Может, с этого они ловят кайф, как с самой извращенной оргии? Ганс не брался судить – пусть каждый живет в своем удовольствии. Главное – найти того, с кем удовольствие это будет тем самым. Он скользнул языком меж приоткрытых припухших губ и поймал на себе взгляд Блоухола, исполненный счастья и невыразимой словами нежности.