Redlight District

Кажется, в Районе Красных Фонарей сама атмосфера пропитана желанием, вожделением, жаждой секса - жаждой неутолимой, иссушающей тело день за днём. Артур глубоко вдыхает этот пронизанный алыми лучами воздух и не может надышаться. Желание отравляет, словно наркотик. Артур знает, что стоит поддаться ему один лишь раз - и уже невозможно будет остановиться. Артур никогда не спит со своими клиентами. Да они и не клиенты вовсе - они его зрители. Десятки голодных похотливых взглядов каждую ночь бьются о толстое стекло витрины, подсвеченной красным прожектором. Там, за стеклом, под неоновой вывеской с надписью «Руками не трогать», Артур раз за разом сгорает в своём желании. Можно бросить пить, можно вырваться из сумбурной клубной жизни и завязать с наркотой, что Артур недавно и сделал, но невозможно прекратить танцевать. Его жизнь - это движение тела под музыку. Подпитывающая его энергия, - в глазах по ту сторону стекла. В голове каждую ночь мечутся привычные, правильные мысли: «Желайте меня, думайте обо мне, любите меня так сильно, как только можете. Здесь и сейчас, забыв обо всём остальном мире, любите меня». Идеально гладкое тело Артура, осыпанное пошлыми золотыми блёстками, прогибается так плавно, так призывно, что зрители едва не льнут к стеклу, толпясь у витрины плотным полукругом. Полоска стрингов сильнее впивается между ягодиц, когда Артур опускается на пол, широко раздвигая колени, и выгибает спину, как потягивающаяся кошка. Маленький лоскуток ткани не способен скрыть его возбуждение, а Артур даже не пытается сдержаться - он впитывает буквально сочащееся сквозь стекло чужое желание, оглаживает своё тело, не касаясь твердеющего члена, и, закрыв глаза, будто наяву видит... ...десятки чужих рук, тянущихся к нему из темноты. Большие ладони с сильными мозолистыми пальцами грубо ласкают, щиплют кожу. Удерживают на месте, не давая шевельнуться, разводят его ноги в стороны и трогают, трогают бесстыдно, проникают внутрь его дрожащего тела, растягивают, раскрывают его, не способного и не желающего сопротивляться... Артур изо всех сил сжимает пальцами твёрдый, подкрашенный коричневой пудрой сосок, и наваждение уходит, позволяя вернуться в реальность. Вот только эта реальность отличается от той, что окружала Артура полминуты назад. Незнакомец стоит у самой витрины, прижимает к ней раскрытую ладонь, а его пронзительные тёмные глаза, истинного цвета которых не разобрать из-за красного свечения, будто гипнотизируют, толкая Артура вперёд, заставляют вытянуть руку ему навстречу, тоже коснуться ладонью прохладного стекла. И Артур чувствует, как под их руками покрывается трещинами не витрина, а та невидимая преграда, которую он долго выстраивал между собой и своими зрителями. На сосредоточенном лице незнакомца появляется понимающая, слишком понимающая ухмылка. Он поднимает взгляд, на мгновение отразивший в себе сразу все блики красных прожекторов, и неоновая вывеска, диктующая одно-единственное правило Артура, - «Руками не трогать» - резко вспыхивает и гаснет в следующий миг. Артур отшатывается назад, втягивает воздух так тяжело, будто до этого надолго задерживал дыхание, и не понимает, куда делись все остальные его зрители, почему смолкла музыка, а витрины на противоположной стороне улицы пусты. Словно никого вокруг, кроме него и этого пугающего незнакомца, не осталось. Раз, два, три - молодой человек тихо стучит ногтем по стеклу, привлекая внимание растерявшегося Артура, и проговаривает так чётко и медленно, что можно прочитать по губам: - Ты мой. И в этот момент кажется, что сердце его взрывается, разгоняя по венам жидкий огонь. Незнакомец делает шаг, другой, поднимается на подиум, проходя сквозь стекло так, словно его там вовсе нет, протягивает руку и вздёргивает Артура на ноги одним рывком. Тот бы в жизни не подумал, что в таком изящном теле может таиться такая сила. Сила, которой хочется немедленно подчиниться. Если б незнакомец отпустил его, Артур бы тут же рухнул перед ним на колени. Но тот держит крепко и вглядывается в глаза, точно ищет в них что-то известное ему одному, а Артур с трудом стоит на подкашивающихся ногах, пытаясь не забыть, что нужно дышать. - Скажи моё имя, - требует незнакомец. - Я не знаю... Артур не договаривает - внезапная пощёчина на миг ослепляет белой вспышкой. - Ты знаешь! Скажи! Артур, придавленный чужими руками, закрывает глаза, приваливается спиной к стене, ощущая, как пульсирует след от удара на щеке, и облизывает наверняка покрасневшие, ставшие более чувствительными губы. - Скажи, - вкрадчиво шепчет незнакомец. Артур вздрагивает от пробежавших по коже мурашек, чувствуя, как кончик чужого языка влажно скользит ему в ухо. Под зажмуренными до боли веками ему видится будто высеченное на камне, смазанное и затёртое тысячелетиями слово, прочитать которое удаётся с превеликим трудом. - М... Мерлин, - на выдохе стонет Артур, подчиняясь тянущей за волосы руке и отклоняя голову в сторону. - Громче! - приказывает незнакомец, сжимая зубы на шее Артура. - Мерлин!!! - во весь голос кричит тот, вздрагивая от боли. - Вот так, правильно, - вновь шепчет Мерлин, целуя ноющее от укуса место. Его губы быстро касаются скулы, щеки, губ Артура, и тот подаётся вперёд, бросаясь в этот отчаянный голодный поцелуй, словно в чёрный, затягивающий в неизвестность омут. Мерлин рывком поворачивает Артура, вжимает грудью в стену и закрывает его глаза куском грубой ткани, затягивая узел на затылке. - Кто ты? - тяжело дыша от волнения и возбуждения, спрашивает Артур. - Твоя неизбежность, твоя судьба. Я - тот, кого ты ждал всё это время. Но я искал тебя гораздо дольше, и теперь ты мой, - быстро, как-то надрывно проговаривает Мерлин, вплотную притираясь сзади. У Артура и в мыслях не возникает перечить, пытаться снять повязку или вырваться, пока Мерлин ведёт его по коридорам борделя, крепко сжимая пальцами шею сзади. Всё происходящее кажется удивительно правильным, а возбуждение в теле с каждым шагом подскакивает, как столбик термометра, опущенного в кипяток. Едва слышно скрипят петли на двери, и Мерлин вталкивает Артура в одну из тех комнат, из стен которых никогда до конца не выветрится запах пота, мускуса, дешёвого парфюма и силиконовой смазки. Мерлин оставляет его, растерянного и дезориентированного, стоять посреди комнаты не дольше, чем на полминуты, а после берёт за руку и ведёт в ванную, откуда слышится шум льющейся воды. Толкает под струи тёплого душа - повязка на глазах намокает, и Мерлин затягивает её туже. Проводит по коже мыльной губкой, смывая с тела Артура блёстки и пудру - всю эту пыль насквозь лживого района, утопающего в красном свете. Прикосновения кажутся до того знакомыми, что Артур начинает сомневаться в реальности происходящего, но забывает обо всём, когда Мерлин стягивает с него мокрое бельё и оглаживает губкой между ног. Артура начинает потряхивать от всей этой ситуации, от неимоверного желания быть сломленным и подчинённым единственным человеком, которого он даже не знает. Он не думает о том, чем закончится для него эта ночь, и наверняка уверен лишь в одном: он позволит Мерлину сделать с собой абсолютно всё, что тому вздумается. Артур тихо, долго стонет, прижимаясь спиной к прохладному кафелю стены, - ему кажется, что он сгорает изнутри, что всё то желание, которое он впитывал из пожирающих его похотливых взглядов, сейчас ищет выход, которого Артур никогда ему не давал. Он сам себе напоминает гранату с сорванной чекой: огонь стремительно подбирается к детонатору, и взрыва никак не избежать. Артур не уверен, что переживёт этот взрыв. Он послушно следует за направляющей рукой, падает на колени, стоит Мерлину лишь надавить на его плечи, ложится грудью на твёрдую поверхность, обитую тканью, и раздвигает ноги, повинуясь легчайшим прикосновениям ладоней. Дыхание окончательно срывается на тихий жалкий скулёж, когда Артур чувствует грубую верёвку, стискивающую запястья. Такая же верёвка обхватывает ноги чуть выше колен, крепко привязывая к, судя по всему, ножкам стула. И вот теперь вырваться невозможно, даже если захочется: Артур стоит на коленях с раздвинутыми ногами, связанный, открытый и беспомощный. И разрывается от собственного желания, выжигающего из головы все мысли, кроме одной: он хочет Мерлина. Прямо сейчас, немедленно, до острой, всепоглощающей боли, до крика, срывающего горло. - Быстрее, Мерлин, - задыхаясь, шепчет Артур, но тому не нужны мольбы и подначки, он и так не собирается медлить. Артур чувствует скользкие пальцы, проникающие в его пульсирующую дырку, и тут же вместо них внутрь толкается большой, твердый, словно камень, член. Артур кричит, но Мерлин не даёт ему ни секунды передышки, вбиваясь сзади, мощно и неумолимо. Это так больно и, господи-боже, так нужно сейчас, что у Артура на глаза наворачиваются слёзы, тут же впитывающиеся в повязку. Одной рукой Мерлин упирается между лопаток, прижимает его к стулу, выбивая из лёгких последний воздух, а другой мнёт ягодицу, оттягивает её в сторону, сильнее раскрывая его для себя. Артур уверен, что Мерлин смотрит - жадно, с удовлетворением следит за тем, как его член ходит вперёд и назад в покрасневшей, саднящей дырке, с каждым движением растягивая её всё сильнее и сильнее. Артур прикусывает собственные пальцы, он просто не может больше выносить этих запредельных, разрывающих на части ощущений. Под кожей сменяются, проходя волнами по всему телу, жар и холод. Боль мешается с невозможным, умопомрачительным кайфом, и когда Мерлин, подтянувшись ближе, врезается в него сверху, бьёт внутрь особенно больно, заполняя до предела, Артур всё-таки срывает голос в крике. - Ты только мой, - на грани сознания слышит Артур хриплый шёпот Мерлина. А после все звуки исчезают. Остаются лишь ощущения, и Артура оглушает мощным, бесконечно долгим оргазмом.

***

Покидая Район Красных Фонарей, Артур не оборачивается назад. Он не вспоминает чужие взгляды, дарившие ему иллюзию любви и обожания, которая рассеивалась, стоило зрителю отвести глаза. Он не оборачивается на всю свою прошлую жизнь, состоящую из самообмана и наркотических видений, ведь всё настоящее, что в ней было - это ожидание. Долгое ожидание своей судьбы, своей неизбежности, которое наконец-то закончилось. Артур смотрит только вперёд на идущего перед ним Мерлина, чей взгляд не даёт иллюзий, а напитывает самыми реальными чувствами. «Желай меня, думай обо мне, люби меня так сильно, как только можешь. Здесь и сейчас, забыв обо всём остальном мире, люби меня». Каждую ночь, танцуя за стеклом в свете красных прожекторов, Артур даже не представлял, к кому были обращены эти его мысли, больше похожие на мольбы. Но Мерлин его всё равно услышал.