Пять раз, когда Леонард Маккой поцеловал Джима Кирка (...)

1

Леонард Маккой был зол, трезв и пытался подготовиться к экзамену по ксенобиологии, и всё это было взаимосвязано. Настроения также не прибавлял тот факт, что его сосед по комнате и, пожалуй, лучший (единственный, Леонард, смирись) друг лежал на своей кровати и спал счастливым пьяным сном недавно избитого человека. Маккой оторвал взгляд от мерно вздымающейся и опускающейся в такт дыханию перебинтованной грудной клетки (три ребра, Джим! сколько их было, чёрт возьми?), мстительно ухмыльнулся, увидев изысканный оттенок, что приобрёл синяк на скуле, сводить который Леонард отказался, и снова уставился в главу, повествующую об отличиях вулканского организма. Вулканцы — контактные телепаты, потому не любят прикосновений и считают их частью личной жизни. Особенно чувствительными являются дистальные (ногтевые) фаланги. Развитый пси-фактор позволяет вулканцам устанавливать контакт с представителями других цивилизаций (т.н. мелдинг). Личное взаимодействие вулканцев подразумевает, помимо прочего, касание пальцев (указательного и среднего), что является эквивалентом поцелую. «Это дамский роман или учебник по ксенобиологии, чёрт возьми?!» — раздражённо подумал Леонард. Он отнюдь не был ксенофобом, но всё же искренне надеялся в будущем попасть на корабль, где количество остроухих приверженцев логики и дисциплины будет стремиться к нулю. Джим чуть застонал во сне, пытаясь перевернуться на ещё не успевшие срастись рёбра. Проклиная собственное любопытство и странное чувство, которое Маккой категорически отказывался идентифицировать, он отложил надоевший уже учебник в сторону и подошёл к соседней кровати. Пару минут он ещё боролся с собой, но потом соединил указательный и средний пальцы и легко коснулся скулы Джима. Его не прошибло никаким током, да и вообще он не почувствовал ничего особенного. Только чуть натянутая и слишком горячая кожа из-за уже фиолетового синяка под огрубевшими пальцами. Задумчиво Леонард провёл пальцами ниже, мягко очерчивая линию подбородка. Когда холодные пальцы случайно задели нижнюю губу Джима, заставив того неосознанно улыбнуться, он резко отдёрнул руку, словно приходя в себя, вырываясь из-под гипноза. Выругавшись под нос, Маккой всё-таки залечивает эту дурацкую и уж точно не последнюю гематому. — У тебя зачёт по тактике, — бурчит он на следующее утро, когда заметивший залеченное лицо Кирк виснет у него на шее. На экзамене Леонарду попадается вопрос о вулканской физиологии. Он получает «отлично».

2

Конечно, Джим может вывести из себя даже святого, не то что эмоционально нестабильного вулканца, но Маккой до сих пор не может поверить, что Спок просто вышвырнул того с корабля, отправив чёрт знает куда в одиночной капсуле. От мысли, что Джим, который может найти неприятности на свою задницу даже в пустой комнате, оказался на заледеневшей почти планете, Леонарда просто трясёт. Он хочет вколоть Споку что-нибудь, против чего не устоит даже вулканский организм. И в то же время доктор винит себя, что не послушал здравый смысл и не оставил Джима на Земле. Смертельно обиженного, преданного, но, чёрт возьми, целого Джима.       Эти часы кажутся вечностью. И не успевает Леонард наконец-то вздохнуть, когда чёртов везунчик Джим Кирк вновь оказывается на борту Энтерпрайз, как тот уже прижат к приборной панели и задыхается от рук Спока. Он не имеет ни малейшего понятия, что происходит, но, когда вулканец уходит, а Джим становится капитаном, Леонард всё-таки утаскивает его с мостика, не обращая внимания на слабое сопротивление. — Чёртов ты придурок, — зло шепчет Маккой ещё в коридоре, неожиданно останавливаясь. — Боунс, ты слишком переживаешь. Космос определённо странно на тебя влияет, — мягко улыбается Джим, но в его глазах тревога и куча сомнений. Ещё мальчишка, он так и не понял, во что ввязался. Леонард обнимает его и целует в висок. — Уж будь добр, выживи и докажи, что ты не настолько идиот, — привычно ворчит Маккой, отстраняясь. — Хэй, Боунс. Я и тебя вытащу, — привычно усмехается Джим. Кажется, он уже знает, что будет делать.

3

До этой вечеринки они так и не смогли побыть наедине и нормально поговорить. После спасения Земли от ромуланцев Джим почти сразу же сбежал из лазарета и не появлялся вплоть до церемонии вручения наград и официальной передачи ему Энтерпрайз. А потом исчез снова, чтобы появиться через неделю и собрать добрую половину экипажа отметить его назначение и познакомиться поближе. Кирк шутил, общался, казалось, со всеми сразу, заново знакомился и узнавал свой экипаж — всё казалось нормальным. Но Леонард видел, что в его глаза так и не вернулся тот невероятный огонь, который ослеплял любого, кто смотрел на Джима. После всего, что так внезапно на них свалилось, он слишком быстро и резко повзрослел. Маккой хотел увести его куда-нибудь, чтобы поговорить, заставить уже всё объяснить, выяснить, что будет дальше, но не мог добраться до увлекаемого водоворотом рук капитана. Уже под утро экипаж начал потихоньку расходиться. Леонард молча сел за барную стойку, жестом показывая, что ему хватит. Джим рядом попросил повторить. — Я был у Спока, — наконец говорит он сломанным голосом. Маккой на это лишь кивает: это было правильно. — Как ты? — Почти поверил в безвыигрышные сценарии, — горько усмехается тот. — Парень, ты спас эту чёртову планету и корабль! Какого чёрта ты теперь похож на зомби? Не думал, что скажу это, но… Мне нужен мой Джим Кирк. Самоуверенный придурок, готовый на всё, всегда ловивший удачу за хвост и.., — Леонард замолкает, слишком близкий к тому, чтобы произнести вслух то, что не должно быть сказано, даже зная, что Кирк ничего не вспомнит на следующее утро. Но это и не нужно: Джим кладёт ладонь на запястье Маккоя и несильно сжимает. — Спасибо, Боунс. Что ты есть. — Всегда пожалуйста. Пошли, отведу тебя домой, ты ведь даже на ногах не держишься. Джим фыркает и разливает недопитую стопку. Они идут медленно, Кирк почти висит на докторе. Тот немного ворчит для виду, но в душе он рад, что свет потихоньку возвращается в глаза Джима, пока тот рассказывает о долгих вечерах с вулканцем, о себе самом из другой вселенной и о другом Маккое. Он рад чувствовать его бьющееся сердце под пальцами, слышать чуть сбивающийся голос, но главное — знать, что ему доверяют, что он может помочь этому удивительному человеку. Это настолько естественно — поцеловать Джима в лоб и пожелать ему спокойной ночи, когда они доходят до квартиры. — Спокойной ночи, Боунс, — улыбается тот в ответ.

4

— Бо-о-оу-у-унс! — в очередной раз тянет Джим, раскачиваясь на стуле перед постепенно звереющим Маккоем. Судя по всему, Кирка никто не предупредил, что спасать Землю придётся далеко не каждый день. И даже не раз в неделю. И естественно, что на этой замкнутой посудине, болтающейся в открытом космосе, где «смело идти туда, куда не ступала нога человека» — не более чем громкий лозунг, было безумно скучно. Спок смирился с тем, что служит под командованием столь эмоционального человека, никак не реагировал на приставания, и, в конечном счёте, Джим смирился. И переключился на Маккоя, который даже начал завидовать вулканцу, ибо он не обращать внимания на Кирка попросту не мог, а тот радовался любому развлечению, даже если это была игра на нервах доктора. — Джим, мне нужно работать. На этом чёртовом корабле больше четырёхсот членов экипажа, иди доставай их, — всё ещё пытаясь сохранить спокойствие, но почти по слогам произносит Леонард, не отрываясь от бумаг. — Они будут соблюдать субординацию, и я даже не смогу понять, интересно ли им со мной или же они просто не могут меня послать, — грустно говорит Джим, не прекращая раскачиваться. — Что толку, что я могу тебя послать, если ты всё равно не уходишь? — обречённо спрашивает Маккой, закатывая глаза. — Брось, Боунс, я же знаю, что ты без ума от меня, — усмехается Кирк. — Это уж точно, — сдаётся Леонард и откладывает бумаги в сторону. — Чего ты хочешь, Джим? — Я поранил руку, — выдаёт самый молодой в истории капитан Звёздного Флота и протягивает руку с еле заметной царапиной между костяшками пальцев. — Ты издеваешься? — вскидывает бровь доктор, не зная, как реагировать на это ребячество. Джим смотрит на него, как маленький ребёнок, и Леонард думает, что бы он сделал с Джоанной. Маккой неожиданно усмехается и притягивает к себе руку. — У вулканца заболи, а у Джима Кирка пусть ничего не болит, — абсолютно серьёзно произносит Леонард и целует царапину, изо всех сил стараясь не засмеяться при виде Джима, который шокировано переводит взгляд с лица друга на собственную руку. — Если ты не прекратишь вести себя как ребёнок, я буду относиться к тебе соответственно, — всё-таки прерывает затянувшееся молчание Маккой и снова кладёт перед собой бумаги. — Я зайду позже, Боунс, — еле слышно произносит Джим и уходит из лазарета. Леонард Маккой наслаждается покоем целых четыре дня.

5

— Кладите его сюда, — это всё, что может сказать Маккой, когда в лазарет приносят тело Кирка. «Тело, тело, тело, это уже не Джим», — отчаянно твердит про себя Маккой, но никак не может оторвать взгляд от такого родного лица. Никогда ещё Леонард не ненавидел себя так отчаянно. Трус. Слабак. Боялся отказа, боялся дать себе шанс на счастье, боялся сделать хоть что-нибудь для себя. «Я признаюсь ему во всём, когда мы выберемся из этой чёртовой заварушки». Дурак. Надо было пойти и сказать всё, ещё когда они только полетели за беглым преступником Джоном Харрисоном. И уж точно нужно было отозвать капитана буквально на минуту после того, как тот послал адмирала, и поцеловать, отчаянно поцеловать, вжимая в стену, словно (а может, так и было бы) в последний раз. Чтобы тот понял, чтобы знал, кто останется за ним. Без него. — Пошли вон из лазарета, — шепчет Маккой, но никто не может ни пошевелиться, ни перестать смотреть на капитана. — Чёрт бы вас всех побрал! Пошли к чёрту отсюда, все! Крик действует, члены экипажа словно отходят ото сна, с сочувствием смотрят на доктора, у которого всё-таки — чёрт возьми! — трясутся руки. Когда Леонард остаётся наедине с Джимом (с телом, просто телом, смирись, привыкай), его наконец прорывает. Кожа под его руками такая тёплая, а лицо такое спокойное, что кажется, будто ничего этого не было, не было даже Энтерпрайз. А перед ним сейчас лежит кадет Джеймс Т. Кирк и снова спит пьяным и счастливым сном хорошо подравшегося, выпустившего пар человека. Леонард лихорадочно гладит плечи друга, невесомо скользит пальцами по ссадинам и кровоподтёкам. Его собственный голос будто доносится из другой вселенной. — Джим, Джим, Джим, Джим, Джим. И Джим плачет, плачет слезами Леонарда Маккоя. Слезами человека, который в последний раз плакал, когда потерял дочь. А теперь он потерял лучшего и любимого друга. Любимого. Леонард упирается лбом в лоб Джима и замирает. Он не знает, сколько так стоит, но чувствует, что уже может дышать. Он быстро умывается, мочит полотенце и стирает солёную влагу с лица Джима. — Я тебя люблю, Джим. Люблю, невыносимый ты придурок. И теперь уж это точно последний раз. Маккой наклоняется и на удивление нежно целует Джима в уже не такие тёплые губы. Вспомнив первый «поцелуй», после которого Леонард наконец-то разобрался в своих чувствах, он усмехается и касается скулы Кирка сложенными пальцами. — Я доктор, а не гробовщик, — обречённо шепчет Маккой и садится, не зная, что делать дальше. Неожиданно загорается панель жизненных показателей, а триббл на его столе начинает дышать и еле слышно урчать.

+1

— Я всегда знал, что умру в одиночестве, — неожиданно говорит Джим, когда Спок уходит. — В конечном счёте так и вышло. — Ты не умер, Джим, прекрати драматизировать, — пытается отшутиться Леонард, который совершенно не готов говорить на столь серьёзные темы. И уж тем более он не хочет говорить о том, что чуть не потерял. Эти две недели были самыми кошмарными в его жизни, он в этом не сомневается. Маккой не хочет даже думать, как отвратительно он выглядел, не отходя от кровати Джима, если даже Спок не выдержал и просто вырубил своим чёртовым нервным захватом, чтобы организм смог восстановиться. Всё ради того, чтобы вечный везунчик Джеймс Ти Кирк открыл-таки свои до боли где-то в груди синие глаза и прошептал «Боунс». — Я мог умереть и умер бы, если бы не ты, — упорно твердит Кирк. — Я понял одну важную вещь там, в реакторе. Что мы все непроходимые идиоты. «То есть раньше ты мне не верил?» — хочет сказать Маккой, но понимает, что Джим имеет в виду не это. — Мы многое понимаем, только когда теряем это. Я никогда не говорил, как ты мне дорог. Понимаешь, Боунс, я вдруг понял, что умру и больше тебя не увижу. И я представил, как это выглядело со стороны: будто я считаю тебя чем-то само собой разумеющимся. Но это не так. — Я знаю, Джим, — хрипло говорит Леонард, не глядя на друга. Но всё же вздрагивает, когда Джим переплетает их пальцы (чёрт, не нужно было подходить так близко) и тянет на себя, слабо, но настойчиво. Маккой садится на край кровати, но Джим не позволяет убрать руки. Доктор смотрит на их пальцы и слушает тихий уверенный голос своего капитана. — А ещё я понял, что нельзя вечно пользоваться отговорками. Раньше казалось, что впереди космос и вечность. Но вот я сидел на полу реактора, так и не сказав того, что должен был уже давно. Боунс, Боунс, Боунс, — сбивается на шёпот Кирк, дёргая загипнотизированного этими невозможно синими глазами доктора за руку, заставляя придвинуться ещё ближе. — Леонард, — это прямо в губы. Маккой плавно отстраняется после нежного и почти невесомого поцелуя (я доктор, а не влюблённая девочка, чёрт возьми). — Кажется, кто-то хотел что-то сказать, — усмехается он. — Предпочитаю действовать, — возвращает усмешку Джим и снова притягивает своего доктора.