Как деньги

Темнота пульсировала в комнате. Наполняла ее вязкой грязью, стекала по стенам, наполняла легкие, лезла в глаза и обжигала холодом губы. Было тошно, холодно, плохо… Слезы текли по щекам, пачкая их, делая такими же черными, как и все вокруг. Абсолютная тишина резала слух, но он не мог издать даже звука. Всхлипы, хрипы, слова — все собиралось колким комом где-то внутри груди, не доходя даже до голосовых связок. И, кажется, он даже не дышал. Осколками, гвоздями, острой болью наполнялось сердце, пустела душа… С каждой секундой. Каждой бесконечно долгой секундой. *** Множество людей заполняло улицы. Купцы с тяжелыми кошелями на поясах, в сапогах из кожи и вычурных костюмах. Женщины с разрисованными лицами, похожие скорее на кукол, чем на людей. И девочки, еще совсем маленькие, юные, светлые… В белых гольфиках, цветных платьицах и с такими трогательными кудряшками на голове. Мальчик сплюнул на землю рядом со стеной и развернулся, уходя подальше от этих улиц. Здесь ему не было места. Все здесь было слишком чистым и в то же время слишком грязным для него. Там, где он жил, в самых низах общества, среди грязи, все было намного проще. Мальчик видел это каждый день. Он видел наркоманов, пускающих слюни от того, что их мозг уже совсем расплавился; он видел шлюх, которые отдавались любому, кто попросит. Иногда они даже не носили белья под юбками или не считали нужным уйти куда-то дальше узкого проулка. Мальчик видел как их трахали жестко, дико… Он видел убийц, которые ходили в одежде, испачканной кровью. Давно свернувшейся и почерневшей. Некоторые ходили с безумными улыбками, кто-то же, наоборот, был слишком спокоен. Но самыми отвратительными были шлюхи-мальчики. Ряженые, крашенные, не имеющие ни малейшей гордости. Их имели на каждом шагу, все, как угодно… Мальчик боялся стать таким же, испачкаться этой грязью. Когда-нибудь. Когда-нибудь. *** — Как твое имя? — У меня нет имени, — хрипло отозвался мальчик и рассмеялся. Эрвина передернуло от этого смеха. Слишком много злости, горечи и какой-то внутренней надломленности в нем было. — У всех людей есть имя. — А ты уверен, что я человек? Люди чистые, белые, светлые… А я слишком грязный. — Я хочу забрать тебя с собой. Я хочу дать тебе имя. Ты пойдешь? — Мне все равно. Эрвин вздрогнул, когда мальчик поднял глаза, смотря на него. Серые глаза пылали холодной яростью, скрываемой пеленой безразличия. Мальчишка мог оставаться внешне спокойным, но внутри него все пылало яростью, ненавистью, гневом… Тем самым отчаянием, которым обладают только те, кто видел уже все. А все ли? — Я хочу, чтобы ты убивал титанов. Ты знаешь… Мальчик схватил Смита за руку, сжимая до боли запястье. — Я вырежу их всех. Всех до одного. Только научи как. Картина в голове Эрвина сложилась до конца. Все хуже, чем он думал. Лучше, чем он мог мечтать. Этот парень перед ним, вот он, тот, кто, не задумываясь, отдаст жизнь. — Я назову тебя Леви. Согласен? Мальчик опустил голову, раздумывая, а затем усмехнулся. — Как деньги, да? Пусть будет так. *** — Эрвин. — Да? — Сделай шаг назад, пожалуйста. — Нет. — Эрвин? — Да? — Я не прощу тебе этого, — Леви поднял голову, прижимаясь спиной к стене и смотря на Смита снизу вверх. — Мы хотим этого оба. Не ври, что это не так. Я знаю, что ты намного эмоциональнее, чем кажешься. — Эрвин. — Что? — Помнишь первую нашу встречу, я сказал, что я грязный? — Леви, это твое мнение, я не… — Я был шлюхой. В кабинете воцарилась полнейшая тишина. Леви спокойно смотрел в глаза Эрвина, а Эрвин не мог поверить в услышанное. Еще минуту они просто смотрели друг на друга. — Что? — Упирающейся, дерущейся, но шлюхой. Не то чтобы меня спрашивали… Теперь ты отойдешь? Смит сглотнул и сделал шаг назад. Леви отошел к столу, присев на его край. Снова воцарилось молчание. — Ты врешь, — наконец глухо проговорил Эрвин, снова подходя к капралу. Леви не успел даже дернуться, как его уже прижали к столу. До боли знакомое ощущение дерева под лопатками, капралу показалось, что он снова разучился дышать. Он задыхался от ужаса, от понимания. Внутренний голос, тот самый, что замолк на долгие N лет, шептал: «Ты знал». Леви кричал и бился в истерике, но только внутри. И снова острая боль под ребром, и снова душа в осколки… Он даже не чувствовал, как Эрвин имел его. Физическая боль не могла даже сравниться с той, что разрывала его изнутри. Тогда, в больнице, Леви поверил Эрвину, отдал ему все, что осталось, все, что было у отчаявшегося мальчика с улицы… Доверил последние песчинки своей жизни. И пусть даже Леви догадывался о том, что у Эрвина какие-то свои цели, ему было все равно. Он верил ему безоговорочно, доверял без остатка… Зачем? Леви прикусил губу, выгибаясь чуть ли не до хруста в костях, сжимая пальцами плечи Эрвина. Когда он успел положить руки ему на плечи? — Леви… — яркой вспышкой по нервам, как электричество. Человек, который дал ему имя и забрал с улицы. Разве это сложно, просто поддаться? Леви. Как деньги. Все честно. — Эрвин… — капрал протянул руки навстречу Смиту, обнимая его и притягивая ближе. Ощущения вернулись, став ярче, острее, реальнее… И Леви застонал, прикусывая губу, чувствуя, как вздрагивает и неверяще распахивает глаза Эрвин. И это был финал, оргазм, высшая точка его чувств. Мир загорелся тысячей красок, ослепил и погас, смеясь ленивым теплом. — Я не врал, знаешь. — Леви, я… — Сейчас заткнешься, надеюсь. *** Леви сел на кровати, сонно осматривая комнату. Было еще темно, в комнате было жарко. Встав, он открыл окно и тут же услышал шаги сзади. — Холодильник грабить ходил, что ли? — мрачно поинтересовался он у замершего Эрвина. — Прости? — Надеюсь, ты не накрошил там? Много ли надо, чтобы отблагодарить того, кто дал тебе жизнь? Выгнуться навстречу, поддаться и подставиться под поцелуй. Для того, кто вырос в самых низах, — всего ничего. И какая разница, что истиной ценой стали чувства, человечность, душа… Зачем они нужны тому, кто убивает титанов? «Леви», как деньги. «Леви», как знак принадлежности. «Леви», как символ жизни.