Every day the same dream

Мы с пацанами приехали на неделю в Хельсинки — чисто для себя, развлечься. Гуляли мы по улице, курили, пили пиво и травили байки, как вдруг кто-то, пробегая, сбил с ног Олли и вышиб из его руки бутылку. Естественно, наш пострадавший разозлился и побежал следом, так что остаток дня мы провели впятером. Олли обнаружился уже в гостинице. — Ты где был-то? — спросил Пауль. — Мы тебя заждались. — Да так, лоха того караулил. И побил. — Ууууу, всё, сейчас кто-нибудь разбираться придёт. — вздохнул вещий Шнай. — Тебя ж легко узнать. В самом деле, в холл вломились пять человек. Один, впереди, был здоровым небритым мужиком во всех смыслах этого слова, да ещё и с подбитым глазом. Второй, позади, довольно худой и с длинными светлыми дредами, держал за плечо высокого — под два метра ростом — интеллигентно выглядящего мужчину с сигаретой в зубах. Из-за их спин выглядывал кто-то лысый и толстый. А рядом с пострадавшим... А рядом с пострадавшим был Вилле. Злой и готовый к драке. Он почти не изменился. Черты его лица остались прежними, разве что кожа была чуть более загорелой, чем тогда. И волосы теперь доходили ему до плеч. Я успел взглянуть на его руки — там появились татуировки. — Я не понял, это кто тут Мигу побил? Кому жить надоело? — рявкнул он. — Ну я побил, а чё? — невозмутимо отозвался Олли. — А то: завещание пиши, лошара! Ты щас таких звездюлей огребёшь, что мать родная не узнает! Я, не отрываясь, смотрел на Вилле и чувствовал, что давние чувства вспыхивают с утроенной силой, просто потому, что я снова его вижу. — Тихо, люди, я разберусь. — я просто хотел поговорить с Вилле наедине. Он нехотя позволил мне отвести его в сторону и недовольно спросил: — И чё делать будем? — Мириться с пивом в руке, вестимо... Слушай, Вилле, а ты... — Откуда ты меня знаешь? — зелёные глаза смотрели почти испуганно. — Мы же не были знакомы до этого! — А девяносто первый год, осень? Разве ты не помнишь? — Не-а. Ни хрена не помню. — Ну как же? А тот парк с прудом в углу? — Нет. — теперь глаза растерянно мигали. — Прости, ничего такого я не помню. До меня дошёл смысл сказанного, и сердце чуть не разорвалось. Значит, он не помнит ни нашего знакомства, ни нашей дружбы, ни моего признания в любви... Не помнит ничего, что мне так дорого. — Но раз уж ты меня знаешь, придётся корефаниться. — он улыбнулся и пожал мне руку. А я стоял и не мог пошевелиться, чувствуя себя мёртвым. Ведь я забыт. Но для примирения пришлось ожить и с радостью согласиться пойти бухать. Ненавижу. Ненавижу самого себя. Ненавижу за эту фальшь. В пивбаре, помыв руки в туалете, я достал из кармана бумажку с нарисованным сердцем, немного подумал и спустил её в унитаз. Всё равно она не имеет смысла. Вилле меня не помнит, так на хрена носить с собой память о нём? Я не стал напиваться в стельку, хотя очень хотелось. Не стал и даже не думал расставаться с жизнью. Продолжил жить. Потому что мою боль невозможно унять. Как ни старайся.